Синий Диктатор III « Клуб наивных сердец »

Кто-то вышел на карниз – не нашел своего поводка, кто-то вылетел в окно – и уколол свою печаль о штырь сухой усмешки. На столе излишества пира, вокруг утопал в платьях Урод-красота. О, этот взмах! О, эти рты! Множество зубов в открытой улыбке, зубастые обожатели флирта устраненных шепталищ, экзамен на каждом пути – ступай поступью глухих слепцов…
Из вас сварены духи – они такие смешные, как карапузы, надувающие розовые шары. Это словно небесные чертоги и печальные багеты крошат крошки на пупок вселенной – все смешнее, все веселее… Побольше лей! Но где же лейка? Где дырочки во флаконе душистой капели? Они кривляются в тишине заботливых мамаш, грызут сухари мироздания. О, эти дырочки в прозрачных сосудах, обрамляющие розовость щек! Стыдливость невинна, когда пропитана сгустками источающих слез.
Покой – не есть смерть, а порядок – не есть честь, а пыль – не балерина, и она не любит варенье; почем нынче грехи? Чего стоит слово, которое двигается не проторенной дорожкой? Ах эти рельсы нейронных сетей! Вас бы стрясти в сосуд мармеладных снов, хотя бы раз окунуть в радугу бессвязных стремлений! Кривой и миленький фрагмент надежды на то, что перепадет, а может даже больше – главное глубоко дышать, главное смотреть…
Но что крикливые взбрыкивания? Они смешны! Словом , лишены хоть какой-нибудь искры обаяния. Барометр – на отметке, где тени: там, где зазубрены губления, раскрыты объятия для пошлых забав. Морочит твоя нежность, тоскует в обмане найти сердечных утех, а ведь смешливость, сдобренная схожим сословием, не обманет – она, как яблочный спас и потный паяц, кривляет оглоблей чудес; игрушки на елке кричат песни о том, что у нас уже не будет праздника – мы вкусили хрустящие маятники.
Невязлевое одухотворение. Ямы твоей печали соотносятся с причиной мечты о вязкой плети. Лужайка снов верховодила в узде мироздания, нагайками забивала свои же хвосты в плоские, в обиходе ртутные изваяния. Вещало! Снова вокруг эти уши – тонкие, с синими прожилками, оживающие в ритме пульсации, набухающие от ветра эмоций – навострили свои радары, услышав звон волшебного смеха. Смена фразы, обувь для мысли, одежда для пирога, все спутано в тугие косички познания; в руках только спицы – протыкают глотки змеям и вяжут из них носочки для наших одиноких ножек. Чтение, чтение, поры свободной мысли забиты чужими послаблениями, и вновь сияет там шут с прокуренным взором.
Очищение... Нужен душ из радуги, свободное плавание конструкции гибкости. Отлавливай оправдание, ведь цитрус пока не Диктатор. Наглые прощеканы забились под стулья, вникают в цены на продажнике вещателей. Нескромно, однако, но все же ваше непотребство является причиной praline. О, это так сладко-гадко… Может, чуток? Нет? Хех, вы знали, когда копали. Вы все чувствовали, и ваш трамвай ушел в поднебесье злой старушки. Видишь, ее кудри листают небес страничные тучки…
Почем нынче унылое недолуние? Все так же прячется за нарисованной ширмой слащавых улыбок? Вот любители смеха вышли на помост, где вчера стреляли глухарей. Кто вспомнит о вас? Избалованные – прочь: вам тут не система удобных форм для вмещения ваших гибких ширм. Не для вас этот праздник! Шоколадные утесы таяли под вашими телесами, в складках рождались начинки – это младенцы с признаком успеха махали платочками вслед уходящей судьбе, а надежда смеялась абордирующими трезубцами – они впивались в розовые щеки малышей, и это их очень удивляло; стояла дивная скука, и потроха бога гремели там, вдали...
Шляпа ваша тесна. В узлах ваши тонкие косички извилин извивались в разные па, торчали из всех возможных щелей. Хрустели галеты ваших мыслей на устах динамичных прогалин. В низинах короли искали одежду. Скоро гуталин оближет ваши вострые шнурки у ваших ног. А что птички? А птички все так же улетали на юг. Ах как приятно увидеть удобное место, но ночные горшки не в той стороне. В скафандрах ищущие, но голые, не тревожно замершие. Ушлое морозко. Пятки весны – давай облизывай и не трепещи! Клинический заскок на ту сторону медали, где всегда розовый слоник, мармелад, пускающий пузыри. И вновь капель там пела гимны о сияющей мечте, где бабушки не печалятся без воткнутой спицы в виске. Диагноз в пенсне – и такой важный: либо так, либо вприсядку. И чай из блюдец. И гром вприкуску сотрясает тонкую эмаль в различные состояния. И особые малыши. И нет свободы в предпочтении, нет пустоты.
Я встречал рассвет в колыбели Земли. Уста! Вместе связанные, прикреплённые. Вездесущий признак утраты, господство сил программы, патруль ада! Усыпальница боязливых сомнений в погребении совести – ты убийца надежды, ты убийца всего! Разрывали в клочья в глубинах утробы, воскрешали для распятия, возвышали для рисования. Терновый венец для клоуна. Во что ты можешь кричать, где это рупор насмешливых слез? Отчаяние, отчаяние, отчаяние! Это смешно, хоть разорви небо. Небо – в клочья! Утопленник в собственных слезах, ты смеялся трупом на земляничных полях, ты кувыркался в колыбели земли, ты отрывался лоскутками, сцепляясь в воздушные змеи из собственной кожи, ты совокуплял себя в кровавые раны, ты был стриптизом бога в иконах вселенной! Собственный БОГ с почерневшими очами, пожирающий неврождённый мир оскалом насмешки.