Чтобы простила

Будет снег, будет дождь.
Только прошедших лет
больше не вернешь.
«Ты погоди» муз. П. Аедоницкого,
сл. И. Шаферана.

Судьба распорядилась так, что через сорок лет я по долгу службы оказался в городе Добранка, где родился и прошло моё детство.
Стою напротив двухэтажного дома по улице Островского. Раньше в этом доме на первом этаже располагалась контора пристани. На втором этаже жили мы: дедушка, отец, мать, два старших брата и я. Родился я в одной из комнат или меня принесли сюда из роддома, я никогда не знал.
Справа и слева перекрёстки.
Как узнать, за углом которого из них «детство вдаль бежит». Кинуться бы следом. Остановить, заглянуть в ясные открытые глаза: «Почему ты убегаешь? Я тебя чем-то обидел?». И горько пожалеть, услышав истину в ответ: «Ты не исполнил ни одну свою детскую мечту. Ты меня обманул или предал?».
Справа двухэтажный дом на две половины. В одной из них жила семья Коротиных: отец, мать и сыновья Вовка с Юркой. Они держали собаку по кличке Джек. Как я сейчас могу по памяти определить, нечистокровная немецкая овчарка.
Джек
Это был удивительный пес. Его никогда не держали на привязи. Он свободно разгуливал по крытому двору (ограде) и огороду. На улицу же выпускали лишь в сопровождении Вовки или Юрки. Если он выбирался один, то пьяные мужики немедленно переходили на другую сторону улицы, а собаки из близлежащих домов убирались в свои дворы или вели себя очень скромно. К женщинам Джек относился с почтением. Если хозяйка разговаривала с соседками, отходил и усаживался в сторонке. Незнакомых оббегал, чтобы не испугать. С мужиками сидел, как равный. Они на лавках у палисадника и он рядом на земле. Зимой собаке жилось вольготно. Выпускали одного, потому как чужих и гостей на заснеженных улицах не было. Только свои. Даже в каникулы.
Как и все мальчишки, мы, насмотревшись фильмов про войну, в войну и играли. Особенно зимой, когда ни в «вышибалы», ни в «цепи кованные», ни в лапту не порезвишься. А в разведчиков и в партизан, пожалуйста. Можно и по-пластунски ползать, и в снегу окопы рыть. «Немцами», как правило, были младшие, а «русскими» старшие ребята. Конечно же «русские», а иначе и быть не может, всегда побеждали. Как правило, «немцы» охраняли штаб, а партизаны подкрадывались, «снимали» часового и громили фашистское логово.
Джек просто обожал военные игры. Нападать на «немцев», охранявших штаб, он не любил. Зато с бешеным азартом обнаруживал подкрадывавшихся к ним «партизан». А это было не по правилам. «Немцы», как я уже говорил, побеждать не должны были. Таковы непререкаемые правила игры. Поэтому, в военные игры Джека не брали. И братья Коротины прятали деревянные автоматы под пальто, чтобы Джек не видел, что они «отправляются на войну».

Митька
Дома, они как люди. Одни стоят годами. Почерневшие, но крепкие, словно время над ними не властно. Другие оседают, сутулясь под поросшей мхом и протекающей крышей.
Слева в угловом крепком доме жили Степановы. Их я не знал. За ним еще один ухоженный дом, а третий… Третий от угла стоит с почерневшей шиферной крышей, крашенными наличниками и штакетником, но осевший на один угол. Словно горе какое подкосило, да так и оставило стоять, наедине с бедой свой век доживая.
В этом доме жили Вахрушевы.
Хозяйку дома тетю Клаву я видел, лишь случайно встречая на улице. Здоровался из вежливости, как с мамой одноклассницы, и не более. Она кивала в ответ, как любому незнакомому мальчику. Я не бывал у них дома и не видел ее в домашней одежде, а на улице она и зимой, и летом выглядела очень нарядно. Играя с ребятами у какого-либо дома, я не раз слышал от сидящих на крыльце соседок суждения в адрес тети Клавы: «Ишь, вырядилась как артистка. Всё жизнь свою устроить хочет, а самой-то уж за сорок». Но никто ее не осуждал, не хаял, не винил и не изобличал в каком-либо бесстыдном поведении.
С её дочкой Люськой я учился в одном классе. Когда нас первоклашек после торжественной линейки привели в класс и начали рассаживать за парты по принципу мальчик с девочкой, я решил, что сяду рядом с ней. Все-таки какая-никакая, а знакомая девчонка.
Люська сразу как-то по-хозяйски угнездилась за первой партой. Пока я раздумывал, да прикидывал, рядом с ней уселся малой. Щуплый, низкорослый, рыжий и, как впоследствии оказалось, сопливый шибздик по имени Жорка. Я ухватил его за плечо куртки и, вопреки его протестам, вытащил из-за парты. Конфликт интересов разрулила учительница, сделав мне наставление:
- Уступи. Ты же сильнее.
Я не был хулиганом или дерзким мальчишкой. Но я, как и все, рос на улице, и мое мировоззрение формировалось из увиденного, услышанного и из пояснений старших пацанов. Мелькнувшее в голове: «Странно, в борьбе за сучку обычно уступает слабый» никак не соотносилось с Люськой. Просто вспомнилось где-то когда-то услышанное. Обидевшись, ушел и уселся за последнюю парту.
Этот Жорка к тому же оказался двоечником и вруном. Он настолько надоел учительнице, что она поменяла его местами за партой с Павликом Белецким моим другом еще по детскому саду. Я знал, что Люська ему нравилась. Вот повезло пацану!
Пашкин дом стоял на улице Либкнехта за углом от дома Вахрушевых. Так и возвращались мы из школы гурьбой, постепенно редевшей. Последними в свою улицу с центральной сворачивали Пашка с Люськой, а я шагал в одиночестве до следующего перекрестка на свою улицу Островского.
Люська с первых школьных дней заявилась активисткой. Стала командиром нашей октябрятской звездочки, затем старостой класса и, когда нас приняли в пионеры, командиром пионерского отряда нашего уже третьего «А» класса.
У меня не было сестры, а лишь двое старших братьев. Люське, не знаю отчего, вдруг вздумалось взять надо мной шефство. Она опекала меня, как младшего братишку: пострижены ли ногти, не загрязнился ли воротничок рубашки из-за немытой шеи, помыл ли уши, начистил ли ботинки. Первое время я отмахивался от неё, как от надоедливой мухи. Но Пашке, которому тоже доставалось, её внимание нравилось и льстило. И я, чтобы не расстраивать друга, смирился с Люськиной опекой.
Нельзя сказать, что она была красивой девочкой. Умная, скромная, опрятная, как и положено быть отличнице. Круглолицая, глаза-пуговки, нос пипочкой, уши растопыркой, полненькая. Обычная, в общем. Но мне больше всего нравились ее косички. Светло-русые, всегда аккуратно заплетенные безупречно отглаженными бантиками, они торчали на затылке в разные стороны. И если прищуриться так, чтобы окружающие тебя предметы виделись расплывчато и размыто, то казалось, что косички у Люськи растут из ушей. Мне становилось смешно, и я всегда, как только Люська начинала «доставать» меня своей заботой, прищуривал глаза.
У Люськи был брат Дима на три года младше ее. Полная противоположность. Высокий, худой, черноволосый, нос горбинкой, как сливы глаза, длинные тонкие ноги и руки. Наперекор активной сестре, являл из себя ярчайший пример флегматика. Простой, как две копейки (почему тогда так говорили, не знаю). Никто не видел его куда-то спешащим. Ходил по улице медленно и отрешенно. Старшие пацаны шутили, увидев его: «Вон, Митька идет. Т-с-с, не буди его, пусть поспит». «Малахольный какой-то», - говорила про Митьку соседка Вахрушевых. Но этот «малохольный» читать и считать научился вместе с Люськой, когда та в первый класс пошла. Читал книжки, которые Люська брала для него из библиотеки. Пересказывал их нам. Мы смеялись, когда рассказывая о прочитанном, он представлял себя главным героем, а своих сверстников персонажами. Митька не обижался. Ему это доставляло удовольствие, и мы смирились.
Тетя Клава звала своих детей не иначе как Людмила или Мила, Дмитрий или Дима. Для нас же они были Люська и Митька. Скорее всего, у них были разные отцы. Но в те времена беспечного детства мы над этим не задумывались.
Помню, был такой случай.
Мальчишки, вдоволь наигравшись в партизан, отряхивались от снега у крыльца дома Вахрушевых. Игра закончилась, Джека выпустили и он радостно гонялся за палкой, которую кидал Митька. Подошла вернувшаяся с работы тетя Клава. Джек хотел отойти, но Митька придержал его, поставил рядом. Поправил на груди свой деревянный «шмайсер», гордо вытянулся и изрек:
- Мам, похож я на немца?
Видимо, упакованные во все черное, подтянутые и с безупречной выправкой киношные немцы ему нравились.
Тетя Клава как в притолоку лбом ударилась.
- На кого?!
- На немца, - так же гордо ответил сын.
- Дмитрий, ты о чем говоришь? Фашисты вероломно напали на нашу страну, жгли города, убивали детей. Моих старших братьев одного замучили в плену, второго повесили, как партизана. Твой дед с фашистами воевал, они его убили, - и, сорвавшись на крик. – Выкинь немедленно свою деревяшку и прогони эту гадкую собаку!
Митька, не скрывая досады, снял через голову веревочку, на которой висел его «шмайсер», и закинул автомат за огородную изгородь. Затем поддал пинка Джеку.
Такого оскорбления пес не прощал никому.
Отскочив в сторону, он развернулся, припал к земле, обнажил клыки и глухо зарычал. Мы обомлели. Собака черной молнией метнулась к Митьке, вздыбилась перед ним на задние лапы, став на голову выше его, и одним толчком передних лап забросила мальчишку в сугроб.
- Джек, ты что, с ума сошел? – донесся до нас писклявый Митькин голос. – Доставай меня сейчас отсюда!
Пес как-то жалобно гавкнул и полез туда, где торчали Митькины валенки. Пошвыряв в снегу, он уперся всеми четырьмя лапами в плотный утоптанный снег и вытащил из сугроба Митьку. Все произошло так быстро, без заминки, что никто из нас даже с места не сдвинулся.
- Уберите эту мерзкую собаку от моего дома немедленно, - строго приказала тетя Клава.
Она увела в дом Митьку. Ушла следом Люська. Мы с Пашкой отвели Джека Коротиным.
С Митькой дружили все собаки ближайших улиц. По какой бы из них он не шел, его всегда сопровождали два или три пса. Когда Митька оказывался на чужой для собак территории, они останавливались и следили за ним. Если появлялся другой эскорт, то убегали обратно. Если новые сопровождающие не появлялись, сидели или лежали до тех пор, пока мальчишка не скроется с глаз.
Вот такой он был, брат моей одноклассницы.
* * *
Миновав дом Вахрушевых, сворачиваю направо и выхожу на берег.
Крайний дом на улице Ликбкнехта стоит над самым обрывом. Наверное, адрес у него «номер один». В нем проживало большое семейство Вагиных. Ребят в доме было много, но они как-то с нами не водились, и я их не знал. Дом привлекал наше внимание тем, что около него часто стоял большой черный “ЗиМ». Кто был глава семейства Вагиных, и была машина его личной собственностью или казенной, я не знаю.
Как и сорок лет назад берег заканчивается крутым обрывом. У крайней изгороди стояла скамейка. Вниз спускались по деревянным сходням. А у берега был плотик из бревен с наколоченными по верху досками. К нему причаливали лодки, с него полоскали белье, ныряли и купались ребята с ближайших улиц.
Глянул вниз: ни сходен к воде, ни плотика нет.

Плотик
До начала учебного года три дня. Все готово, осталось только нагладить школьную форму и галстуки пионерские. Нам - в четвертый класс, Митьке – в первый. А лето продолжалось: солнечно, тепло, безветренно. Последние дни каникул проводили на плотике.
Вагинские ребята ушли домой. Над обрывом на лавке сидела женщина, а рядом стояли двое мужчин. Две тетки сложили выполосканное белье в корзины и, подхватив их коромыслами, покинули плотик. У берега на мелком месте палькалась малышня, привычно шумя и повизгивая.
Мы, накупавшись, расположились на плотике. Люська с Пашкой сидели на борту одной из лодок спиной к малышам, а я лежал на досках настила.
Наше внимание привлекли не визг и крики ребятни, а возникшая там тишина. Я поднял голову и увидел, как кто-то, поднимая фонтаны брызг, отчаянно лупит руками по поверхности воды. Так, это же далеко от берега, на глубине! Малявка тонет! Вскочил, оттолкнул Пашку и с разбегу плюхнулся в воду. Кто барахтался на глубине, я не видел. Подплыл, ухватил бедолагу за плечо или руку и потянул к берегу. Но он вместо того, чтобы плыть со мной, начал цепляться за меня, пытаясь взобраться на плечи и голову. Я ушел под воду, не успев вздохнуть. Выплыть сразу не удалось. Тот наверху, уцепился за волосы и топчет меня коленями, старясь подняться еще выше. И я без запаса воздуха уходил под воду. Попытался встать на дно... и не ощутил его. Подо мной была глубина. Глянул вниз - сгущающаяся темнотой бесконечность зияла у меня под ногами. Не на что опереться. Не от чего оттолкнуться. Заработал руками и ногами. Наверх, скорее! Воздуха глотнуть! Но долбит коленками по голове и плечам тот, что наверху. Сбросил его с себя и всплыл рядом. Открыл рот, чтобы хватануть воздуха. Но вместо него в рот и дальше в горло влетела взбаламученная руками того вода. Он снова полез мне на плечи. И я, захлебнувшись, вновь оказался под водой. Надо мной где-то там светило солнце, его лучи весело играли бликами на поверхности воды. А меня затягивала вниз темная, колышущаяся в проникших в глубину лучиках света, бездна.
Как я выплыл, не помню. Сколько молотил руками в сторону берега, не знаю. Опомнился, только ударившись пальцем ноги о подводный камень. Инстинктивно нащупав и другой ногой твердую опору, встал. Тер глаза руками, отчаянно сморкался и выхаркивал из себя воду. Грудь распирало, горло выворачивало наизнанку, нос раздирало вместе с глазами. А тот, кого я кинулся спасать, драл мне спину ногтями. С плотика что-то кричали, кажется: «Сзади! Руку!». На берегу визжала женщина. У кромки воды скакали, снимая ботинки, мужики.
Я по плечи стоял в воде. Кто-то огромный бухнулся в воду рядом, обдав меня фонтаном воды. Пришлось снова протирать глаза и откашливаться. С берега, прямо в одежде, разгребая руками воду, на меня надвигался другой мужик. Из-за моей спины на берег вышел тот, что плюхнулся рядом, а второй вытащил на берег меня. Женщина побежала в улицу. Тот, который тянул меня, крикнул вслед: «К Вагиным! У них телефон!»
Стоя у кромки воды, я видел, как из-за спины первого мужика в такт его торопливым шагам, болтаются худые длинные руки и ноги. А плотик, вот он рядом. Тот, что тащил меня, спросил, могу ли я идти сам. Услышав: «Да», собрал малышню и увел их на берег. Среди них, испуганно послушных и прижимающих к себе одежду, не было Митьки.
На плотике мужик, стоя на коленках, нагибался вниз и выпрямлялся, разводя руки в стороны.
К обрыву подкатил фургончик с красным крестом на борту. Выскочил водитель и, слетев по лестнице на плотик, стал помогать мужику. Следом спустилась женщина в белом халате с чемоданчиком. А по лестнице сбегала в туфельках и нарядном платье тетя Клава. Оступилась, упала назад, потеряв одну туфлю. Забегая по доске на плотик, опять упала в воду. Выбралась на берег и босая, в прилипшем к телу мокром платье, поднявшись на плотик, кинулась, как я уже понял, к Митьке. Ее перехватила докторша. А водитель положил Митьку на лодку и опустил руки. Тетя Клава замерла, схватилась за горло и повалилась на бок. Докторша засуетилась над ней, что-то достала из чемоданчика, потрясла и поднесла к лицу упавшей. Пашка зажал нос пальцами и отвернулся. Люська пыталась помочь матери подняться. Протяжный крик или стон разнесся над заливом. Доктор подала тёте Клаве уже не ватку, а стаканчик. Пашка уже не зажимал нос рукой, а я почувствовал сладковатый запах какого-то лекарства.
Докторша еще что-то поколдовала над Митькой. Потом мотнула головой. Шофер подхватил его на руки и понес вверх по лестнице в машину. Тетя Клава, оступаясь на каждом шагу, шла следом. За ними семенила Люська. Они сели в фургон и уехали.
Я поднялся на плотик.
- Мы же тебе кричали. Тебе только повернуться и руку протянуть, - горестно, как бы с упреком, промолвил Пашка и, взяв штаны и рубашку, ушел.
Я глянул на воду. Солнце склонилось к закату. На ее поверхности весело играли солнечные зайчики. Но под ними я видел все ту же темную затягивающую бесконечность глубины.
Хоронили Митьку тридцать первого августа одетого в школьную форму.
Как у дома Вахрушевх оказался Джек, не знаю. Он с опущенной мордой понуро прохаживался между провожавшими. На взрослых не обращал внимания. И только нам позволял иногда погладить себя по загривку или почесать за ухом. На кладбище поехали только взрослые, кому хватило места в кузове грузовика. Джек стоял у палисадника и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Люська появилась в школе третьего сентября. Верховодила, как и прежде, но меня словно не замечала. На мои вопросы отвечала односложными «да, нет, не знаю» и смотрела, как в пустоту, будто перед ней прозрачное стекло. И из школы мы, как всегда, выходили толпой, постепенно редеющей. А когда оставались втроем, Люська первым же переулком переходила на Ударную и поднималась по ней к своему дому. Пашка, первое время, нерешительно пожав плечами, а затем уже как само собой разумеющееся, следовал за ней.
Я же в одиночестве шагал вверх до своей улицы Островского.
Так продолжалось до февраля месяца. В феврале отца перевели на другую работу, и мы переехали в областной центр.
* * *
Возвращаюсь к машине.
Еду домой. А точнее, убираюсь восвояси. Почти как песне Михаила Ножкина, не захотел, видно, узнать город одного из пропавших своих сыновей.
Минуя центр города, приближаюсь к плотине. Справа памятник на могиле расстрелянных белогвардейцами в восемнадцатом году местных большевиков. У этого памятника нас когда-то торжественно принимали в пионеры. Слева высятся купола церкви, в недавние годы полностью восстановленной. В годы моего детства в здании церкви размещался городской кинотеатр.
Мгновенное решение.
Включаю указатель левого поворота, сворачиваю в проулок и выезжаю на площадь. Паркуюсь возле церкви. Вечер. Поди, закрылась уже церковь-то. Нет, открыто.
Вхожу в храм. Приглядываюсь и, сориентировавшись, выбираю то место, где в годы нашего детства стояли деревянные кресла первого ряда, с которых я, Люська и Пашка, задрав головы, самозабвенно смотрели на экран. Глянул наверх. Лик Спасителя предо мной. Смотрит с алтаря со скорбью и жалостью. А я ног не чую, и правой руки мне ко лбу не поднять. Стою, словно соляная статуя жены Лота на горе Содом. Что и как сказать не знаю. И вдруг:
- Господи, не верю я в Тебя. Но, если Ты есть, и в самом деле всевидящий и всемогущий, найди средь сонма копошащихся под дланью Твоей людишек девчонку со словно торчащими из ушей косичками и благослови её на прощение. Не сумел я тогда спасти ее брата. Господи, благослови, чтобы простила.