Лилит

Пролог
Я прижалась к двери, едва дыша.  Расшатанные половицы  трещали под тяжёлыми шагами. Голос Самюэля, низкий и рваный больно полоснул по ушам. Аккуратно присев на корточки, сквозь узкую щель я разглядела их обоих. Элизабет стояла в центре спокойная и уверенная. Она не дрогнула, даже когда Самюэль сжал кулаки так, что побелели костяшки.
—Где сыворотка? — процедил он сквозь зубы. Первородная не шевельнулась, лишь скользнула по нему ответным режущим взглядом
—Я найду способ, как избавиться от тебя, — рявкнул Самюэль, резко развернувшись  к двери. В ее малахитовых глазах вспыхнуло  пламя.
—Я не настолько глупа, Сами, чтобы отдать тебе оружие, способное погубить меня. Он ударил по стене с такой силой, что дерево протяжно заскрипело
Ты будешь гнить вечность, тысячелетиями, изнывая от жажды. В этот момент дверь приоткрылась, и я отступила в тень…  

1 глава
Генрих сидел впереди, заполняя пространство запахом пота и дешёвого одеколона. Я втянула шею, но в прямоугольнике зеркала заднего вида его взгляд преследовал меня своей настойчивой злостью. Будто мстил за большую обиду.
Тонкая линия плотно сжатых губ была моим единственным оружием. Онемевшие скулы, словно высеченные из мрамора, отдавались глухой болью в висках, но я молчала.
Наш общий с Генрихом сын, Марк, играл с машинкой, что-то сосредоточенно шепча себе под нос. Его руки ловко управляли игрушкой, а глаза зорко следили за маршрутом, прочерченным на запотевшем окне.

Пейзаж приближающегося Вюрца вынудил опустить стекло и с неприязнью вдохнуть воздух, пропитанный жгучим запахом воспоминаний. Единственный вдох свел челюсти острой болью. Промозглый ветер трепал прическу, перебирая на смуглой шее волнистые завитки обсидиановых волос.

Родительский дом встречал узким фасадом и облупленными ступенями. Тень от старого дуба у ворот стала гуще.
Кэт стояла у порога в черном платье в белый горошек, с ярким цветастым платком на голове. Ее лицо покрыла сетка мелких морщинок, а бирюзовые глаза потухли. Прикрывшись от солнца рукой, тронутой вереницей лет, она провожала взглядом подъезжающий автомобиль.
— Иди к бабушке, — сказала я, повернувшись к сыну.
Марк ловко слез с сиденья и побежал к дому. Заскрипела калитка.
— Я подал на развод.
— У тебя другая женщина?
Генрих усмехнулся:

— Не строй из себя жертву.

— А как же Марк? - я крепче сжала ручку двери.
Он резко повернулся:
— Пусть хоть с голоду сдохнет.
Я вышла из машины, взяла наш с сыном единственный чемодан и пошла не оборачиваясь.

***
    Ступая по скрипучим половицам, я продвигалась вглубь дома. Пыль медленно кружилась в лучах блеклого света, пробивающегося сквозь мутные оконные стекла.
В углу, как и прежде стояло продавленное кресло, хранящее форму отцовского тела. Мать мельком взглянула на меня, и устало опустилась в него.
— Привет, Кэт.
— Что у вас произошло? Почему вы разводитесь?

Я провела пальцем по облупившейся краске дверного косяка.
— Почему ты не попыталась сохранить семью?
— Слишком много вопросов.
— Ну а Марк?
— Признаю. Он не входил в мои планы.
Кэт не пыталась скрыть очередного разочарования.
Глубокий голос отца заставил меня обернуться.
На кухне, как и во всем доме, ничего не изменилось. Вечно капающий кран продолжал отбивать свой ритм. В воздухе витал запах алкоголя, смешанный с ароматом моющего средства и затхлостью.
Питер сидел за столом, держа в одной руке сигарету, в другой — рюмку с водкой. Волосы его поседели, руки заметно дрожали.
— Привет, Питер, — как можно спокойнее произнесла я.
— Я так понимаю, семейная жизнь не задалась? — протянул он.
— У нас с Марком все впереди, — парировала я.
— Ну и куда завела тебя твоя гордость?
Отец со злостью ударил кулаком по столу:
— Запомни. У нас не приют для отвергнутых.
Кэт испуганно прижалась к стене. Питер и я смотрели друг другу в глаза. На мгновение лицо Питера исказилось от гнева, рука поднялась в воздух, словно желая нанести удар, но затем резко опустилась. Я вышла, оставив Кэт, вжавшуюся в стену, наедине с его яростью.
Марк сопел в кресле. Его голубые глаза были закрыты, волосы взъерошены, руки раскинуты. Молча взяла сына на руки...

2 глава
Кэт и Питер сидели на кухне.  Мне было шесть. Я играла в комнате с любимой куклой – маленькой фарфоровой девочкой по имени Алиса.  Я рассматривала ее  личико, гладила румянец и тонкие нарисованные брови. Дверь в комнату была приоткрыта. Через щель, откуда пробивалась тонкая полоска света, доносились обрывки их разговора:
— Пока я был на работе, ты опять с кем-то кувыркалась?! — рявкнул Питер. Мама пыталась оправдаться, сбивчиво, почти шепотом:
— Нет… что ты.... – Я никогда…
— Посмотри на Лилит! Она ведь даже не похожа на меня!
— Лилит! Иди сюда! Я вздрогнула. Фарфоровая Алиса выскользнула из рук, со звоном упала на пол, разлетевшись на мелкие осколки.   Сделала шаг вперед, босые ноги споткнулись о порог.  Кэт напряглась. Питер смотрел зло, прожигая насквозь.  
— Ты ведь не моя дочь? Я  замотала головой. Питер закричал. Его голос был острый, как плеть.
Бросилась обратно  в комнату и юркнула под стол. Села, прижав  подбородок к коленкам. Дверь с грохотом распахнулась. Дорожка света разрезала комнату пополам. — Лили, доченька, иди к папочке,  — звал Питер. Я сжалась сильнее, зажав рот ладонью.  Его тяжелые шаги гулко отдавались в ушах. Он стоял прямо передо мной. Я не видела лица — только старые коричневые тапки.
— Не бойся, маленькая. Папа не будет тебя ругать… — Выходи быстро! Маленькая дрянь! — заорал он. Я завизжала и ринулась в сторону, но крепкие руки Питера мёртвой хваткой вцепились в меня. Вместе с отвратительным запахом перегара, горячим и липким дыханием, он выдохнул мне в лицо:
— Маленькое, чужое отродье! Я дрожала, судорожно всхлипывая. А Кэт…Продолжала сидеть на кухне. На следующее утро я не могла встать с постели. Кэт зашла в комнату, и тихо произнесла:
— Сама виновата. Нужно было сидеть в комнате.

Мне пятнадцать. Очередной вечер. Питер как всегда пьян, а Кэт до отвращения покорна. Дверь в мою комнату теперь запиралась на замок, а на ночь я подпирала ее тумбочкой. Когда отец был трезв, он делал вид, будто я не существую: не разговаривал со мной, даже не смотрел в мою сторону. Но в дни, когда Питер уходил в запой, в моменты ярости он ломился в комнату, но обессилив, отступал.  
Из- за стены доносились крики. Он снова обвинял Кэт в измене, орал и унижал. Все как обычно. Резкий треск… кажется, это тарелка разбилась о стену.
— Когда ты уже научишься готовить? Такое даже свиньям не дают!
Глухой удар. Стон . Еще один удар. Всхлип.
Посмотрела на молоток. Он давно лежал  в ящике  — рядом с учебниками и дневником. На всякий случай. Я взяла его. Отодвинула тумбочку, повернула ключ – два щелчка. Открыла дверь. Глухой удар. Кэт согнулась, прижимая рукой живот.
— Отойди от нее, — сказала я. Голос был ровный. Питер обернулся. Первое, что он увидел — это молоток в моих руках. Он усмехнулся, а потом посмотрел мне в глаза и замер.
— Никогда, слышишь, больше никогда не приближайся к нам — зашипела я.
Питер  развернулся и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Кэт медленно поднялась с пола и пошла в спальню. На пороге остановилась и посмотрела на меня.
— Сама виновата. Нужно было сидеть в комнате - парировала я.  

Шли дни, переплетаясь с ночами, и серая обыденность медленно пожирала время. На остановке было безлюдно. Весь день лил дождь, оставляя на асфальте тусклые зеркальные блики; яростная молния палила небо огнем, а гром редкими раскатами давил землю. Лишь к середине дня небеса, выстиранные ливнем, наконец посветлели. Жизнь заросла придорожным дурманом. Но город  был ни при чем. Я любила Вюрц: его тихие, безлюдные улочки и маленькие полупустые магазины, где время будто застыло в пыльных витринах. Сжимаясь в нервный комок, я пережевывала свое заплеванное счастье, репеем застрявшее в горле. Внезапно мои мысли прервал резкий хлопок по плечу. Я невольно вздрогнула.
— Который час? — дружелюбно улыбнулась блондинка.
— Половина одиннадцатого, — нехотя ответила я и отвернулась. Её янтарные глаза с улыбчивым бесстыдством преследовали меня. Не выдержав, я раздражённо взглянула на неё:
— Мы знакомы?
— Нет. Но давай это исправим. Меня зовут Нинель Батори. А тебя? Вновь закрутила кисельная чернота. Внутри, словно взлохмаченное ветром, шевельнулось глухое раздражение. Не глядя на нее, я сухо обронила:
— Лилит Стаффорд.
— О, так тебя назвали в её честь?! Это круто! — воскликнула Нинель. — В её честь? Ты о ком? — я наконец взглянула на нее, сбитая с толку ее насмешливой жалостью.
— Ты что, никогда не слышала о Лилит? — она уставилась на меня широко, распахнув янтарные глаза.
— Нет, — скупо улыбнулась я. —Может ... — ее тихий голос утонул в гуле подъезжающего автобуса. Я повернула голову в его сторону. Подул прохладный ветер.
— Нинель, ты едешь? —  я обернулась к собеседнице... но ее уже не было.

***

Ласковым котенком к земле жалось рыжее, потеплевшее солнце. Я подошла к небольшому коттеджу на самой окраине городка. Дом стоял особняком. Казалось, он выстроен не для жизни, а для ожидания. Высокий, отгороженный резным  забором, он настороженно глядел исподлобья распахнутыми воротами. Ветер поднимал столбы пыли, окутывая маревом пространство, а косые запыленные лучи, мимоходом подглядывали в окна. Здесь жил тот самый бизнесмен, который купил наши земли. О нем давно ходили разговоры. Я подошла к двери и несколько раз нажала на кнопку звонка. Передо мной появился мужчина лет сорока пяти. Глаза светлые, непроницаемые. Каштановые волосы коротко острижены. Разбитый сном, он окинул меня мутным взглядом — будто все еще нежился в постели — и спросил:
— Вы видимо по объявлению?
— Да, — соврала я.
— Прошу, проходите в дом. Там и обсудим ваши обязанности. Он широко распахнул дверь и отступил в сторону. В гостиной было просторно и чисто. Полированная мебель, картины в строгих рамах. В воздухе витал запах старой кожи и чего-то похожего на пыльцу. Обстановка исступленно ласкала глаза незримой и призрачной надежностью. Тончайшие кружева модных тюлей выжидающе молчали.  
— Это вы купили наши земли?
— Да. Здесь у вас тихо и спокойно. Мне это подходит. Кстати, меня зовут Влад Цепеш, — он медленно протянул  руку.
— Лилит Стаффорд, — с вежливой улыбкой ответила я.
Его широкая ладонь оказалась холодной. Я отпустила отягощенную холодом руку, разглядывая его оголенные неподвижные ступни.
— Лилит, вам нужно будет приходить всего раз в неделю, прибираться в доме.
— Я согласна.
— Буду ждать вас каждый четверг.— Договорились! — я направилась к двери. Скрип лестницы заставил меня обернуться. На втором этаже, в полутемном проеме, стояла женщина и смотрела. В малахитовых глазах, присыпанных пеплом страха, чуть заметно тлел уголек — след былого пожара. Я вышла.

Медленно бредя по дороге,  пыталась прогнать прочь образ той женщины.  В памяти остались  глаза, полные боли и тоски. Их огонь жадно лизал лицо — засмотришься, и получишь ожог сетчатки. В этом взгляде жила глубокая печаль, взращивая надежду на внезапно подступившее счастье. Опираясь на нее надломленным духом, мутный от слез взор вызывал во мне чувство жалости. А я неистово ненавидела "жалость".  То, что нахлынуло на меня, останется навсегда и никуда уже не сбежит. Сжав кулаки, я побрела домой.
— Дома! — открывая дверь, крикнула я.
— Пришла, наконец-то! Почему так долго? — спросила Кэт.
— Я устроилась на работу, — игнорируя очередной вопрос матери, ответила я.
Кэт нахмурилась.
— И что это за работа? — не скрывая раздражения, поинтересовалась она.
— Буду убирать коттедж, — слова вылетали, как колючие пузырьки из лимонада.
— Да тот самый, что стоит на окраине нашего городка.
— А кто будет смотреть за Марком? — ее слова имели привкус полыни. Крепким и расчетливым ударом упал укор. Марк не был чем-то особенным или исключительным. Вечно прыгающий, жужжащий ребенок являлся неотъемлемой часть моей жизни -  светом маяка в буйных водах океана.
— Всего лишь один раз в неделю. Не бери в голову — чеканя шаг, направилась в свою комнату. Я обнаружила на кровати свёрток, обвязанный зелёной подарочной лентой. Развязав его, я увидела книгу. Мне пришлось вновь обратиться к Кэт. — А что это за свёрток у меня на кровати?
— Заходила такая милая девушка, попросила передать его тебе. Как же её зовут?
— Блондинка?
—Да, да. Как... ну как же её зовут? — Кэт опустила голову на ладонь, пытаясь припомнить имя.
— Может, Нинель Батори?
— Точно! - воскликнула она.  — Как давно ты с ней знакома? Она не из местных, приезжая да?
Очередной град вопросов посыпался с такой быстротой, что я не выдержав, захлопнула дверь, прямо перед материнским лицом, успев обронить:
— Я за Марком!
Мои отношения с матерью не были идеальными. Их вообще не было. Я давно  перестала называть её мамой — обращалась  только по имени. И совесть, которую я запрятала где-то  в самых пятках, с наслаждением щекотала их. А я с ещё большим наслаждением сильными ногами, уверенно втаптывала её глубоко в землю.
Я стояла у школьного крыльца и ждала, когда появится Марк. Он вылетел в числе первых —  громко вопя и подкидывая высоко вверх недавно купленный ранец. Я могла бы отругать его, но вместо этого, скупо улыбнувшись, сказала:
— Пошли домой. Он схватил меня за руку — словно сунул руку в открытую рану. Я нехотя поковыляла рядом. Вынашивая в душе нерастраченную любовь, я осознала: вместо сердца в моей груди копошится ядовитый тарантул, и злобно смотрит на счастливую розовость уходящего солнца.
Этот ребенок — мой сын. Моя кровь и плоть.