Лицо

ЛИЦО



Нежный порыв тёплого ветра пробежался по стеблям высокой травы, словно зашептавшимися о чём-то своём, неизвестном более никому, под натиском этой ласковой силы. Громады ослепительно белых облаков медленно плыли по глубокому, голубому небу, словно огромные комья невероятно белоснежной ваты. С большого ящика, походившего более на груду искореженного, бурого от исстарелой ржавчины, мёртвого и сгнившего металла, потревожив тишь его безмятежного (вечного) сна, громко хлопнув крыльями и гаркнув что-то в ответ неожиданной и вряд ли желанной гостье, взлетела ворона и, невероятно чётко контрастируя с белым цветом облаков, поднялась высоко в небо, бесцеремонно нарушив его безупречную гармонию.
Она ещё раз взглянула вслед улетающей птице и медленно, стараясь не шуметь и постоянно озираясь по сторонам, пошла к чёрному провалу, закрытому некогда массивными воротами. Теперь они, как и прочее, грудой ржавого железа и гнилого дерева лежали среди битого кирпича. Высокая трава нежно касалась её стройных ног, обтянутых чёрными брюками, приятно лоснящимися на летнем солнце. Убрав с глаз длинные, тёмные волосы, она открыла сумочку и достала из неё небольшой пистолет. Раньше она никогда в жизни не держала в руках настоящего оружия и даже не имела ни малейшего понятия, как обращаться с ним, но по телевизору это не выглядело сколь ни будь сложным. Она плотно сжала холодную рукоятку обеими ладонями и большим пальцем левой руки толкнула маленький флажок предохранителя вниз. Подняв пистолет к груди, она решительно двинулась в прохладную, пугающую темноту длинного коридора, уходящего куда-то вглубь большого здания, заваленного строительным мусором и пахнущего сыростью и гниющим железом. И если бы она смотрела по телевизору нечто другое, нежели те сериалы, что так любила, или, если бы её дружок, чей пистолет она сегодня столь смело позаимствовала, научил бы свою девушку обращаться с ним, она наверняка догадалась бы дослать патрон в патронник.
Холодный ветерок, пропитанный застарелой сыростью, приятно продувал её одежду, дав несколько минут отдыха от назойливой духоты июльского дня. Свет, сочащийся мутными, чётко очерченными, лучами из каждой щели этого рушащегося, кирпичного мешка, ослепительными пятнами падал на аморфные кучи камня и какой-то дряни, назначения которой она не могла и предположить. «Какая ж ты дура, - подумала она про себя, медленно переставляя ноги, то и дело соскальзывавшие с красных кусков сырого кирпича, - ничего ты здесь не найдёшь, всё это шутка, глупая шутка и чепуха». Сделав ещё несколько шагов и переступив через длинный рельс, одним своим концом нависший над проходом, а другим уходящим в непроглядную тьму, она оказалась у приоткрытой, такой же ржавой и сырой, как и всё здесь, железной двери. Там было светло, за ней был светлый коридор. Хоть он и был ещё грязнее, и кучи мусора местами доходили до пояса, но там был свет.
Повременив секунду, она шагнула в узкий промежуток между косяком и грязным, железным прямоугольником, служившим некогда дверью. Локоть её скользнул по нему, и ржавчина оставила на белой ткани блузки тёмное, пугающе чёткое пятно, похожее на кровь. Оказавшись по ту сторону, она поглядела сначала в одну, потом в другую сторону и решила идти направо, почему, она не знала сама.
Здесь было прохладно и очень уютно. Несмотря на весь этот погром и грязь, именно так она могла определить это ощущение. Здесь было хорошо. На миг она совершенно забыла, зачем пришла сюда, и рука её, сжимавшая красивыми, длинными пальчиками гладкую рукоятку абсолютно бесполезного оружия, опустилась вниз. Но лишь на миг. Нельзя было забывать, что здесь где-то может скрываться маньяк, само доказательство существования которого могло бы быть величайшей новостью, не говоря уже о его фотографии. И она верила, что он здесь, он просто не мог не быть здесь. Перед её глазами плыли газетные статьи и выпуски новостей, сообщающие об участившихся случаях пропажи людей и нескольких странных убийствах. Она была уверена, что всё это взаимосвязано, и что это дело одного человека, а вовсе не совпадения, какими пытались его представить официальные лица. Она видела себя, выступающую по телевизору, взволнованно рассказывающую о том, как обнаружила маньяка, как решилась пойти туда, и что теперь всё уже позади, и все могут спать спокойно. Она видела лицо босса, который мог лишь пялиться на её зад, когда она проходила мимо, и высказывать глупые и оскорбительные замечания по каждому поводу; но ничего, теперь он узнает, что и она может быть настоящим журналистом. Слава, авторитет, стоящая работа, а главное, она покажет всем этим идиотам, считающим её лишь красивой дурой с глупыми глазам и дебильной улыбкой, чего она стоит на самом деле. Она всем им покажет.
Вернувшись из мира грёз, она поняла вдруг, что стоит у железной лестницы, ведущей куда-то наверх, совершенно не зная, что делать дальше, куда идти. В письме было написано лишь то, что маньяк скрывается на заброшенной фабрике, конкретного места не называлось. А она не предполагала, что фабрика может быть такой огромной.
Наверху было темно, и длинный, решетчатый помост шёл вдоль стены и уходил куда-то в темноту, за стену. Тронув рукой шершавый прут перил и убедившись в прочности конструкции, она шагнула на первую ступень. Лестница жалобно застонала под её весом, и она почувствовала, как волосы на её голове слегка приподнялись, а в животе что-то болезненно сжалось. Она замерла на секунду, ожидая того, что произойдёт в следующий момент, но ничего не произошло, и она стала медленно подниматься, держа в одной руке пистолет, а другой опираясь на холодное железо перил. Лестница тревожно скрипела под каждым шагом, и она каждый раз вслушивалась в этот жалобный плач металла, похожий на рёв проснувшегося от многолетнего сна чудовища.
Железный помост привёл её к деревянной двери, а за дверью был ещё один коридор, оказавшийся, однако, значительно чище и слегка меньше того, что был внизу. Здесь было тихо, и лишь негромкий шорох и шуршание нарушали эту чарующую тишину, разносясь глухим эхом под низким, серым потолком. Она с отвращением подумала о крысах. Она ненавидела крыс и мышей тоже ненавидела, поэтому пошла быстрее, стараясь не думать о серых тварях, копошащихся в стенах.
Свет проникал сюда сквозь единственное окно в конце коридора, но причудливым образом так разливался по всему помещению, что освещал все его углы, вплоть до того поворота, что уходил куда-то направо, туда, где не было света. Ей стало страшно. Вдруг, ни с того, ни с сего. Она вспомнила о деталях убийств, которые так смаковали в своих статьях журналисты газеты, где она работала, те фотографии, что она видела в редакции. Это было ужасно, и только теперь она осознала, что тот, кто сотворил весь этот ужас, мог быть здесь, рядом, наблюдать за ней. От этой мысли дрожь пробежала по её спине, и капельки холодного пота выступили на лбу. Но потом она вспомнила о сослуживцах, которые всегда открыто смеялись над её, как им казалось, глупостью, про босса, про своего парня, который тоже, без сомнения, считал её дурой, про работу. Эти мысли придали её решимости, и она, сжав ещё плотнее своё оружие, быстро пошла к тёмному повороту.
Там и в самом деле было темно. Свет, исходящий от единственного окна, не проникал туда, а других окон там не было. Пробираясь почти на ощупь, потеряв ощущение времени и пространства, она упорно шла вперёд, совершенно не представляя, куда выведет её этот проклятый лабиринт. Она бы развернулась и ушла, выбежала отсюда и унеслась прочь на своей машине, забыв об этом глупом письме, но нет… она не сделает этого, никогда, она докажет, им, себе…
Её показалось, что она слышала что-то. Она замерла, даже дыхание на несколько секунд остановилось, и сердце словно сжалось. Звук…, он и в самом деле был, она слышала его, словно что-то волокли оп полу, волокли и волокли, потом всё стихло. Она стояла, не двигаясь, ожидая ещё чего-то, но ничего не происходило, было тихо, и она уже готова была сделать ещё шаг, но тут глухой, не очень громкий, но такой пронзительный, удар заставил её вздрогнуть от неожиданности.

Он медленно плёлся по слабо освещённому коридору, его левая рука сжимала коченеющую ногу, одетую в серые брюки и чёрный носок, и тело с глуховатым звуком тащилось по полу, собирая за собой мелкий мусор. Тёмная кровь лениво вытекала из разрубленной шеи, растягиваясь по полу длинной, тёмной лентой, уходящей в темноту. Ему показалось, что он слышал что-то, что-то двигалось внизу, дышало. Он остановился и прислушался, и в самом деле услышал, а скорее почувствовав, тихое, сбивчивое дыхание. Он разжал руку, и нога с громким, раздражающим звуком упала на пол. Взглянув ещё раз на обезглавленный труп, словно тот мог убежать, он развернулся и пошёл прочь.

Она не могла определить, откуда точно исходил звук, но исходил он сверху, она знала, поэтому нужно было подняться ещё на этаж выше. Коридоры стали более светлыми, и она потерянно шаталась по ним, забыв о всякой опасности, и рассеянно заглядывая в каждую комнату в поисках заветной лестницы. Всё это здание представлялось ей теперь переплетением множества лабиринтов, и она не могла понять, зачем нужно было людям строить такое. Страха уже не было, даже тревога прошла, уступив место усталости и сожалению. Она толкнула ещё одну дверь, уже заранее зная, что та заперта, но случилось удивительное, и дверь с тихим скрипом открылась, выпустив наружу немного дневного света. С замиранием сердца она распахнула её и чуть было не закричала, увидев то, что было за ней.
Кровь, много крови. Кровь на стенах, на дощатом полу, везде. Разбросанная тёмными каплями, размазанная длинными, ровными следами, стекающая по штукатурке, она, казалось, была специально нанесена на эти стены каким-то безумным художником. Со смесью страха и бешенного восторга она смело и безрассудно шагнула внутрь, оказавшись в небольшой комнате, тусклый свет в которую проникал сквозь щели между досками, которыми были заколочены окна. Зачарованно, словно ребёнок в магазине игрушек, она смотрела вокруг, разглядывая причудливые узоры, образованные кровавыми потёками, вещи, разбросанные на полу и, наверняка, принадлежавшие некогда жертвам безумного маньяка. Грязная, мятая куртка, испачканная в крови, валялась у стены, чьи-то ботинки, не самые новые, приоткрытая пачка сигарет, почти полная, но уже порыжевшая от сырости, какие-то ящики, коробки, картонки и, почему-то совершенно не удививший её здесь, светящийся мёртвой белизной, человеческий череп. Несколько секунд она зачарованно смотрела на него, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. И запах…, только теперь она ощутила этот запах, который множество раз описывался в дешёвых статьях её газеты, но не имел ничего общего с тем, что было здесь, с запахом настоящей гниющей плоти.
Переложив пистолет в левую руку, она правой достала из сумочки маленький фотоаппарат, который тоже взяла дома. На плёнке оставалось ещё кадров пятнадцать, тогда она решила, что этого ей хватит, но теперь жалела, что не купила по пути ещё плёнки. Держа его одной рукой, она начала снимать то, что казалось ей наиболее зрелищным. Вспышка синеватого света неожиданно выхватила из полутьмы грязную куртку, пол, залитый кровью, дверь, так же испещрённую бурыми брызгами. Моторчик с гулким жужжанием мотал плёнку, а глупая девушка, совершенно забыв про чувство опасности, в эти краткие промежутки искала новый план. Взгляд её упал на тёмную нишу в стене, почти у самой двери. Свет почти не падал туда, а ослепленные вспышкой, глаза не могли выхватить того немногого, что можно было разглядеть там. Решив не ждать, пока глаза снова привыкнут к темноте, она приложила к глазу искатель фотокамеры и нажала на кнопку. То, что осветила краткая вспышка, заставило её вскрикнуть.

Он бесшумно открыл фанерную дверь и заглянул внутрь. Человек был там, он и так это знал, но теперь он видел его, видел чётко, совсем рядом. Это была женщина, одетая в белую блузку и чёрные штаны, её темные, прямые волосы спускались по плечам и спине. Она ходила по комнате, то и дело освещая её яркими вспышками голубоватого света, от которых перед его глазами вскоре появились зелёные круги. Потом она замерла перед тёмной нишей в стене, пытаясь, видимо, разглядеть что-то. Он зачарованно следил за её движениями, пытаясь запомнить каждое из них. Она была невысокого роста, и у неё было очень красивое лицо, он сумел понять это даже при таком скудном освещении. Не спуская глаз с е фигуры, он нащупал в темноте гладкую, отшлифованную его ладонью, рукоять большой, деревянной дубины и, за секунду до того, как она закричала, шагнул на деревянный пол соседней комнаты.

Лицо девушки, казавшееся бы живым, если бы не смертельная бледность её кожи и не кровь, стекающая тёмным, застывшим ручейком из приоткрытого рта, каким-то неестественным образом в миг возникло над основанием ниши, зависнув бледным пятном в её серой утробе. Это было странно и неестественно, но уже через секунду она неожиданно поняла, что перед ней не вся девушка или, по крайней мере, тело, а лишь голова, отрезанная и насаженная на блестящий стержень, вбитый в основание. Там было ещё две головы, на которых она взглянула лишь краем глаза, но и этого было достаточно, чтобы увидеть оскалившееся в гримасе ужаса и боли, изрезанное какими-то странными морщинами и пятнами, отвратительного тёмного цвета лицо мужчины и голову, почти уже лишённую волос и обтянутую гниющей кожей, у которой была вырвана нижняя челюсть. К собственному удивлению она не ощутила страха, лишь сильнейшее отвращение, проявившееся в желании скорее отвернуться и не видеть больше этого, уйти.
Она поднесла к лицу фотоаппарат и нажала на кнопку. Яркая вспышка ещё раз осветила лицо девушки, красиво очерченное каре светлых волос. Где-то в глубине души ей стало жаль её: должно быть, она была очень привлекательна. Не желая больше смотреть на это, она отошла в сторону. Слева, на стене, между нишей и входной дверью висел белый лист с какой-то надписью и планом. Он, как и всё здесь, был забрызган кровью. Почему-то он заинтересовал её, и она, чтобы отвлечься от голов, решила снять его. Подойдя поближе, она поднесла к лицу фотоаппарат и уже почти нажала на его широкую кнопу, как вдруг ощутила спиной чьё-то дыхание, кто-то был сзади.
Она даже не успела испугаться, когда за её спиной раздался сиплый, словно кто-то резко выдохнул, звук, и что-то твёрдое и тяжёлое ударило её по спине с такой силой, что она отлетела вперёд и, врезавшись в стену, осела и упала на спину.

Он опустил дубину и хотел было замахнуться ещё раз, но, увидев, что она не двигается, поставил дубину в угол и, подойдя к телу, взглянул на её лицо. Она была жива, глаза её были открыты, а изо рта текла струйка алой крови, но двигаться она не могла. Она и в самом деле была красивой, лицо её было приятным, равно как и тёмные, длинные волосы, разбросанные по полу.

Боль стальной спицей сковала её тело, в глазах на миг потемнело, но уже через несколько секунд сознание происходящего с пугающей чёткостью вернулось к ней. Она с ужасом поняла, что не может двигаться, не может даже кричать. Она не понимала, что случилось, но какой-то холодный голос внутри говорил, что это конец. Краем глаза она видела фигуру, приближающуюся к ней. Нужно было лишь слегка повернуть голову, чтобы увидеть его лицо, но она не могла. Ей хотелось плакать, но не получалось и этого, лишь боль и страх горьким комком сжались где-то в горле, не давая дышать. Она слышала его шумное дыхание, словно он дышал через какую-то трубку, когда он, видимо, склонился над ней. Некоторое время он просто сидел и, наверное, смотрел на неё. Сердце её замерло, и эти секунды, секунды ожидания стали самыми ужасными в её жизни, она лихорадочно пыталась вспомнить, что делал он со своими жертвами, были ли там следы изнасилования, этого она боялась больше всего, но сознание её было словно заблокировано чем-то, и лишь страх мерзким, маленьким червём крутился в её мозгу. Она вздрогнула, по крайней мере, внутренне, когда его рука коснулась её волос. Он нежно погладил их, потом, так же нежно, подхватил её под шею, руки его были холодными, и чуть приподнял её голову…
Она открыла рот, чтобы закричать в ужасе, но из него вырвался лишь глухой, сдавленный хрип и немного крови, тёплой струйкой стёкшей по щеке. Она бы оттолкнула его, вырвалась, закричала, бросилась бежать, но она была парализована и могла лишь молча созерцать ЭТО. ОНО не было лицом, это было что-то вытянутое, серое, похожее на лошадиную морду, уродливо сужавшуюся к отверстию, увенчанному кругом белых клыков, сжимавшихся и разжимавшихся в такт его шумного дыхания. Он смотрел на неё крохотными, чёрными глазками, словно изучая, рассматривая или любуясь. Она заметила, что на нём обычная одежда, рваная, вымазанная кровью, но обычная. Почему-то это показалось ей абсурдным.
Он просунул вторю руку под её спину и слегка приподнял, словно собираясь нести куда-то, но потом снова опустил её на пол. Издав страшный, противный до ужаса звук, словно попытавшись сказать что-то, он одним движением сорвал с её груди блузку. Слёзы все-таки нашли свой выход, и она тихо заплакала.

Она была слишком худой. Он подавил в себе сиюминутное желание, понимая, что лишь испортит тело. В один момент ему ужасно захотелось вонзить в неё свои зубы прямо сейчас, пока она была ещё живой, но её худоба заставила его передумать. Он не любил свежее мясо, оно было слишком горячим и противным на вкус, поэтому его нужно было некоторое время выдержать, а для этого тело должно оставаться целым, по возможности, тем более, такое, как у неё.
Из уголков её карих глаз начала сочиться прозрачная жидкость, стекавшая по щекам и оставляя за собой влажный след. Это почему-то снова удивило его, хотя он видел подобное прежде и не раз. Он осмотрел одежду на ней и решил, что она ему не подойдёт, поэтому её не стоило снимать. Заведя руку за спину, он вынул из-за ремня большой, остро заточенный разделочный нож, лезвие которого было всё ещё запачкано кровью.
Когда она увидела нож, ей стало действительно страшно, но, одновременно, какое-то необычное, странное спокойствие охватило её, она смирилась, лишь так это можно было назвать. Она закрыла глаза, но даже так она почему-то видела его. Она вспомнила свою работу, дом, своего приятеля, чей пистолет валялся теперь на полу. Ей ужасно захотелось вернуться туда, захотелось, чтобы босс снова пялился ей вслед, а её коллеги опять отпускали свои шуточки по поводу её глупости. Она заплакала, заплакала по настоящему.
Что-то холодное коснулось её шеи, и она почувствовала, как оно погрузилось в её горло, и кожа, будто гнилая ткань, расползлась в стороны, шею словно сдавило стальными тисками. Ей не было больно, был лишь жар и какое-то глубокое, неприятное чувство. Кровь залила её горло, она чувствовала, что захлёбывается, стало трудно дышать, почти невозможно, лёгкие судорожно сжались, и воздух с булькающим звуком вышел прямо через разрезанную трахею. Ей стало холодно, она почувствовала, как падает во что-то тёмное, как тело её становится всё легче и легче, а пространство вокруг заполняется непроницаемой тишиной, наполненной лишь тьмой и прошлым.

Нож легко вошёл в её горло и рассёк трахею, она захрипела и судорожно выдохнула воздух, пару раз её тело конвульсивно дёрнулось и замерло, она умерла, умерла быстро. Алая кровь, перекачиваемая всё ещё работающим сердцем, толчками вытекала из сонной артерии и растекалась по широким доскам пола, просачиваясь в щели, между ними. Он с наслаждением и горечью смотрел на то, как судорожно подрагивает её челюсть, как её лицо наполняется прекрасной бледностью.
Он любил смотреть на людей, как когда-то любил смотреть на свою мать, которая годы была для него единственным человеком на Земле. Она была для него самой красивой, самой доброй, самой сильной, она заботилась о нём, приносила ему еду – куски сырого мяса и туши животных, которых люди называли «собаки». Она давала ему одежду и читала сказки, говорила с ним, хотя он и не мог отвечать ей, но они прекрасно понимали друг друга. Потом она уходила, запирала замок на двери подвала и уходила, а он оставался один, ждать, пока она придёт снова.
Лезвие ножа коснулось пола. Он сунул его обратно за ремень и аккуратно поднял голову. Её рот был открыт, и по её губам на подбородок стекала кровь, она вытекала из разрезанных сосудов, окрашивая старые доски в багряный цвет, который скоро станет тёмным, коричневатым.
Однажды мама не пришла. Её не было долго, он не знал как долго, но достаточно, чтобы понять, что она больше не вернётся. Он знал – она умерла. Он ел крыс, в обилии водившихся в подвале, а потом, когда и их не стало, вырвал из окна ржавую решётку, вышиб гнилые доски и ушёл. Никогда прежде он не видел столь яркого света, он причинял ему боль, но он радовался, радовался тому, что наконец он свободен. Он сторонился людей, не зная почему, потому что так говорила ему мама. Она говорила, что никто не должен видеть его, знать о нём, но не говорила, почему. Потом он понял.
Он встал и держа одной рукой её голову, подошёл к нише. Он осмотрел их лица, насаженные на блестящие штыри, - его лица. Потом протянул руку и обхватил своей широкой ладонью черепную коробку головы с вырванной челюстью. Он вырвал её, когда этот человек был ещё живым, потому что он хотел убежать. Он снял её со штыря и бросил через правое плечо. Голова с глухим звуком ударилась о стену и так же упала на пол.
Он увидел себя в воде. Он знал, что в ней можно увидеть себя, как можно увидеть себя в стекле, в блестящем металле, в зеркале, знал из сказок, рассказанных мамой, но прежде он никогда не видел зеркал, не видел прозрачной воды или стекла, мама не допускала этого. Склонившись над спокойной гладью ручья, он ужаснулся, увидев в нём собственное отражение. Он не мог поверить, что это он. Он не был похож на людей, не был похож на свою мать, на маму, которая была самой красивой в мире. Он был ужасен, ужасен для себя, для людей. Иногда люди видели его, случайно, они начинали кричать, пытались бить его, тогда он убивал их, а потом съедал, они были вкуснее собак и крыс. Люди оказались злыми, не такими, как он думал, не такими, как его мама.
Когда-то там было зеркало, но он в бешенстве разбил его и убрал всё, до последнего осколка, он не мог видеть в нём это чудовище. Аккуратно, обеими руками он взял голову и насадил её на металлический штырь. Она была красивой, и теперь это было его, ЕГО ЛИЦО.