"Шаляпин и Компания" (глава 12)

Человек может сделать великим путь, которым идёт,
но путь не может сделать человека великим.
Конфуций

Не один час потратил Шаляпин на поиски Горького. В Смольном на условленном месте его не оказалось, на съёмной квартире тоже. «Где же он? – подумал Шаляпин, – За границу так быстро он уехать он не мог… Да и денег у него почти нет. В запои он уходит редко. Все любовницы его побросали, друзья разбежались… Ничего не понимаю, где он может быть?»
Перебрав в голове все возможные варианты, до Шаляпина вдруг дошло: «Ё-моё! Он же в Нижнем! Вот паразит! Ведать обиделся на что-то».
У Горького была одна дурацкая странность: когда он на кого-то обижался, то непременно уезжал в Нижний Новгород. «Мне плюнули в душу! – часто писал он из Нижнего, – Никого не хочу видеть! Всех ненавижу! Горький»
– Вот дурачок! – в сердцах крикнул Шаляпин и отправился на Московский вокзал.
К полудню двадцать пятого октября Фёдор Иванович на скором поезде прибыл в Нижний Новгород. Сойдя с поезда, он купил на перроне свежую газету и закурил гаванскую сигару.
– Что за чёрт! – произнёс Шаляпин, прочитав в газете о беспорядках в столице, – Какие большевики?! Какая революция?! Бред какой-то!
Выкинув газету в помойное ведро, он отправился в здание вокзала. Пройдя через весь вокзал, Шаляпин вышел на улицу и огляделся. На ступеньках вокзала валялись какие-то бомжи, по дороге не спешно проезжали кареты, а на площади перед вокзалом суетились извощики. Шаляпин взглянул на противоположную улицу. «Эх хорошо! – подумал он про себя, – Улица-то вся из трактиров. Люблю я эти трактиры!»
– Куда барин изволят ехать? – раздался чей-то голос.
– Что? – переспросил Шаляпин, взглянув на подошедшего к нему человека.
– Куда барин изволят ехать? – повторил извощик.
– Куда? Да сам пока толком не знаю.
– Разве-ж так бывает? Надо ехать, а сами не знаете куда! – сказал извощик, лукаво взглянув на Шаляпина.
– Бывает брат, бывает… Что?!!! – вскрикнул вдруг Фёдор Иванович, неожиданно для самого себя, увидев Горького.
Алексей Максимович валялся на ступеньках вокзала, обвитый телами бомжей и крепко спал. Он был не брит и слегка помят. Под глазом красовался свеженький фингал, а на пальто промеж ног выступало неприличное пятно.
– Вот так дела! – ошарашено произнёс Фёдор Иванович и пошёл к куче сгрудившихся на ступеньках вокзала тел.
– Барин, вас ждать? – спросил извощик, но Шаляпин не ответил.
– Макс, проснись! – начал тормошить Горького Шаляпин.
– Мне плюнули в душу… – бормотал сонный Горький.
– Кто тебе плюнул в душу? – раздражённо произнёс Шаляпин.
– Ни кого не хочу видеть… Всех ненавижу… – продолжал бормотания Горький, источая зловонный перегар.
– Так… Ну и вонь… Извощик! В баню едем! В баню! – крикнул Фёдор Иванович и потащил Горького к повозке.
Хорошенько отпарив Горького в бане, Шаляпин повёз последнего в магазин и купил тому новую одежду. Горький долго не хотел расставаться со своим старым пальто, уверяя Шаляпина, что именно в этом пальто он написал роман «Мать» и что это пальто необходимо будет сдать в музей, который в скором будущем откроют ему благодарные потомки. Горький визжал и сопротивлялся, но после весомого и неоспоримого аргумента Шаляпина: «Щас в жопу тебе это пальто затолкаю!!! Понял?!», почему-то успокоился и больше не спорил.
Приехав на вокзал, Шаляпин сдал Алексея Максимовича в камеру хранения, а сам пошёл покупать билеты. Горький даже и не понял, что его сдали в багаж, настолько всё быстро случилось.
– Эко диво! – через пару минут удивился Горький, вытащив изо рта железный номерок, – Где это я?... А Шаляпин где?
Купив два билета люкс-купе до Петрограда, Фёдор Иванович зашёл на привокзальный рынок и у какой-то старухи купил большую корзинку. После чего он вернулся на вокзал и заглянул в тамошний ресторан. Накупив в ресторане продуктов и уложив их в корзинку, Шаляпин вернулся в камеру хранения и забрал Горького.
– Наш поезд отходит через пятнадцать минут. – сказал Фёдор Иванович и потащил Горького на платформу.
– Как такое возможно?! – по дороге к путям возмущался Алексей Максимович, – Живого человека в камеру хранения сдать!
– Макс ну не обижайся на меня! – извиняющимся тоном произнёс Фёдор Иванович, – Я просто боялся, что ты опять куда-нибудь потеряешься.
– Я боялся! – передразнил Шаляпина Горький.
– Макс, ну прости…
– Это живого-то человека! Как какой-то там чемодан! – не унимался Алексей Максимович.
Пропихнув Горького к вагону, Шаляпин спас от тяжёлых увечий одного очень смелого человека, имевшего неосторожность запустить руку в корзинку с продуктами. Затем Фёдор Иванович достал билеты предъявил их проводнику.
– Пожалуйте господа! – любезно произнёс проводник, – Ваш двухместный люкс-купе под номером четыре.
Зайдя в купе, Шаляпин плотно прикрыл дверь и повесил на вешалку своё пальто и шляпу. Горький так же разделся и сел на свежезастеленную постель.
– Хорошо банька пошла? – спросил Горького Фёдор Иванович.
– Хорошо…
– Да, брат. Банька-то из человека всю дурноту выводит! Так?
– Так…
– А самое главное вонь! – язвительно произнёс Шаляпин.
Горький засмущался и сделал вид, что не понял намёка.
– А то надо же было… – продолжил язвить Фёдор Иванович, – Валялся, на улице, весь обоссаный, обосратый. Кошмар!
– Фёдор… прошу, не надо! Не начинай. Мне и так не по себе! – Горький покраснел и стыдливо опустил взгляд.
– Вонь в три этажа стоит! Позор! Стыдобища!
– Фёдор, перестань…
– Лежит, понимаешь… С такими же вонючками обнимается. Ужас! – Шаляпин сделал паузу, – Макс! Ты мне объясни, как тебя угораздило до такой жизни докатиться-то?! А?!
– Ну я… Как-то… Сам что-то не понимаю. Просто я думал…
– О чём ты думал?! Вот это вот: «Мне плюнули в душу. Никого не хочу видеть», это называется «ты думал»?! Да?!
– Ну я…
– Что «ну я»?
– Я думал, что ты меня …
– Что я тебя?
– Вообщем, что ты меня бросил.
– Куда я тебя бросил?
– Ну предал, что ли… – на глазах у Горького выступили слёзы.
– Вот дурачок! – изумлённо произнёс Шаляпин, – Ничему человека жизнь не учит! Абсолютно!
– Фёдор… ты меня… – Алексей Максимович начал заливаться слезами, не находя в себе сил посмотреть Шаляпину в глаза.
– Да уж… Не ожидал я подобное от тебя услышать! – укоризненно произнёс Фёдор Иванович, – Не ожидал…
Горький во весь голос заревел и прильнул к Шаляпину.
– Прости! Фёдор прости! – кряхтел Горький, обнимая Шаляпина, – Прости меня!
– Вот дурачок! – снисходительно сказал Шаляпин и похлопал Горького по спине.
Поезд тронулся, и Алексей Максимович начал успокаиваться. Он сел на свою койку и вытер с лица жидкие пятна.
– В вагоне еду, люблю смотреть в окно, – через какое-то время сказал Фёдор Иванович, – В Пушкино, к Корзинкиным недавно ехал, высунулся в окошко, у меня панама и улетела. Двадцать пять рублей заплатил… Так вот брат. Кстати, о рублях.
Шаляпин подошёл к вешалке и из внутреннего кармана своего пальто достал несколько пачек денег.
– Здесь двадцать тысяч. – сказал он, протянув деньги Горькому, – Остальные двести пятьдесят тыщ я перевёл в фунты и положил на твоё имя в отделение Швейцарского банка… Ну бери же!
Горький удивлённо смотрел то на деньги, то на Шаляпина.
– Это мне? – робко спросил Алексей Максимович.
– Нет! Папе римскому!... Бери же!
Горький нерешительно взял деньги. Ощутив в руках приятное похрустывание купюр, Алексей Максимович моментально повеселел и расцвёл всеми цветами радуги:
– Откуда? – спросил он.
– Всё оттуда же…
– Фёдор, откуда?
– Да дружок твой вернул.
– Кто, Ленин?
– А то кто же.
– Я же говорил тебе, что он порядочный и честный человек, а ты мне не верил! – радостно воскликнул Горький, распихав деньги по карманам своего пиджака.
– Да уж, сама порядочность... – не желая огорчать радость Горького, раздражённо произнёс Шаляпин.
– Как он?
– Хреново!
– Он что, болеет? – озабоченно спросил Алексей Максимович.
– Вроде нет… Правда, весь какой-то опухший был, нервный. То кричал как резанный, то плакал. Не поймёшь. И вообще, ну его к дьяволу! Не хочу о нём говорить!
В этот момент в купе постучали.
– Кто там ещё? – произнёс Шаляпин и открыл дверь.
На пороге появился проводник с двумя стаканами горячего чая на подносе.
– Желают ли господа свежего чаю? – спросил проводник.
– Желают. – ответил Фёдор Иванович.
Проводник поставил стаканы с чаем на стол и удалился, прикрыв за собой дверь. Поезд тем временем подъезжал к мосту через Волгу.
– Эх Макс! – произнёс Шаляпин, – Посмотри на мою Волгу… Люблю Волгу. Народ другой на Волге. Не сквалыжники. Везде как-то жизнь для денег, а на Волге деньги для жизни. Согласен?
Горький с лицом перезревшего идиота смотрел в окно и неестественно улыбался, не зная, что ответить.
– Ладно… – произнёс Фёдор Иванович, посмотрев на Горького, – Давай перекусим что ли?
– Давай. – ответил Алексей Максимович с тем же выражением лица.
Шаляпин открыл корзинку и выложил на стол порезанные дольками кусочки осетрины, сёмги, сала, сыра, ветчины, сырокопчёной колбасы, карбоната и буженины. Так же из корзинки были извлечены малосольные огурцы, красная и чёрная икра в горшочках, жареная курица, говяжьи сардельки, варёные раки с трёхлитровым бочонком пива, буханка ржаного хлеба и две бутылки водки.
– Эко диво… – сглотнув слюну, произнёс изрядно оголодавший за эти дни Горький.
– Да брат… У нас-то на Волге жрать умеют! У бурлаков я ел стерляжью уху в два навара… Вкуснотища неописуемая. Ты стерляжью уху ел?
– Нет не ел. – почему-то соврал Горький.
– Ну и зря, что не ел… Ладно, поехали! – сказал Шаляпин, протянув Горькому походную рюмку с налитой водкой.
– Куда?! – испуганно спросил Горький.
– Вот дурак! Пей!
– А-а-а… В этом смысле? Теперь понял.
Шаляпин сочувственно посмотрел на Горького и выпил содержимое своей рюмки. Алексей Максимович, морщась и потрясывая головой, так же выпил.
– Не в то горло пошло? – спросил Шаляпин.
– Не в то… – ответил покрасневший Горький.
– Не беда… Ты закусывай, закусывай! – произнёс Шаляпин, съев малосольный огурец.
– А грибы есть? – спросил отдышавшейся Горький.
– Грибов нет. А что?
– Так, ничего… В этих местах, должно быть, грибов много… Люблю я грибы собирать. А вот птиц убивать, я бы не мог. Люблю я певчих птиц.
– Ты кур в пищу потребляешь?
– Как сказать… Ем конечно. Яйца куриные люблю есть. Но ведь курицу режут… А это, знаешь ли, неприятно. Я, к счастью, этого не видал, и смотреть не могу.
– А телятину кушаешь?
– Да как же, конечно ем. Окрошку люблю… Хотя это всё в высшей степени не справедливо и не гуманно.
– Ну, а ветчину?
– Ветчину?! Раньше ел, а теперь твёрдо убеждён, что свиньёй питаться нельзя!
– Это ещё почему?! – оторопел Шаляпин.
– Потому что свинья животное эгоистическое и грязное. Потому что она всю жизнь живёт в совершенном свинарнике!
– Стоп! – вскрикнул Шаляпин, – Тебе кто такие мысли внушил? Ленин что ли? Или его дружки кошерные?
– При чём тут Ленин… – начал тушеваться Горький.
– А при том! И вообще, знаешь ли ты, что свинья по четыре раза в год плодится! И ежели их не есть, то они так расплодятся, что всех людей пожрут!
– Как?! – испуганно спросил Горький.
– Хрюкая!!! – гневно произнёс Фёдор Иванович, – Не хочешь жрать, не жри!!! Но и другим людям аппетит не порть! Понял?!
– Фёдор… – начал оправдываться Горький, – Я не к тому всё это говорил.
– А к чему ты всё это говорил?
– Я всё это говорил к тому… И действительно. К чему я всё это говорил?
– Ладно… Пока будешь вспоминать, давай ещё по одной выпьем.
Шаляпин разлил водку по рюмкам, и они выпили.
– Закусывай, тебе говорю! – сказал Фёдор Иванович, протянув Горькому куриную лапу.
– Я закусываю, закусываю! Икорки протяни… Спасибо… И сарделечку.
– Осетринку слопай… Молодец… Ну что, вспомнил?
– Кажется да! – Горький до неприличия громко чавкал, – Щас вот прожую.
– Да ты не торопись, а то подавишься в расцвете жизненных сил. На вот, пивком запей.
– Ага, спасибо… Хорошо… Хорошо пивко пошло!
– Рад за тебя.
– Ох как сытно… Вот, а говорил я всё это к тому, что в природе нет высшей справедливости. Мне, в сущности, жалко птиц и коров тоже. Молоко у них отнимают, детей едят. А корова ведь сама мать. И мать с большой буквы.
– Опять мать, мать твою! – в полголоса произнёс Шаляпин.
– Не расслышал, что?
– Нет-нет, ничего… Продолжай.
– Вот… А человек, кстати, скотина порядочная. И если-бы меньше было людей, было-бы гораздо лучше жить.
– Так… Это тебе тоже внушил Ленин?
– Ну при чём тут Ленин? – обиделся Алексей Максимович.
– Может быть и не при чём… Но только всё, что ты сейчас сказал чушь полная.
– Это почему? – искренне удивился Горький.
– А потому! Потому что в природе нет таких понятий как «справедливо» и «не справедливо». В природе имеется свой чёткий порядок: волки едят зайцев, лисы едят мышей, мыши поедают зерно и так далее. Кто-то кого-то постоянно поедает. Ну а человек, в свою очередь, поедает коров.
– Так ведь это и не справедливо!
– Да в чём тут несправедливость?! И вообще, откуда у тебя такие детские фантасмагории?... Птичку ему, видите ли, жалко! А сам только что пол курицы съел! И глазом, при этом, не моргнул! Демагогия и лицемерие всё это!... А уж если ты такой весь из себя справедливый и гуманный, то кушай сено и, как говорится, не чирикай!!!
Горький обомлел и заткнулся.
– Ладно… – сказал Шаляпин, – Давай ещё по пять капель.
– Давай. – подавленно произнёс Горький.
Шаляпин разлил по рюмкам водку, и они опять выпили.
– Да ну закусывай ты! – потребовал Шаляпин.
Алексей Максимович нерешительно взял со стола кусок хлеба и начал медленно его жевать.
– Макс! По активней, по активней! Перестань дуться! На вот съешь колбаски… Молодец, какой. Теперь буженинки… Так, так, так… Глотай, глотай. Я сказал, глотай!.. Умничка! А теперь икорки.
– Яма ма-на! Давака щё!
– Ещё хочешь выпить?
Горький одобрительно закивал головой.
– Давай ещё выпьем! – согласился Фёдор Иванович и протянул Горькому рюмку с водкой, – За что выпьем?
– Не знаю… – через какое-то время ответил Алексей Максимович.
– Тогда за нас! – родил тост Шаляпин и они выпили.
Горький опять повеселел и продолжил трапезу, заглатывая как пылесос разложенные на столе дары природы.
– Так вот, брат. – философски произнёс Шаляпин и похлопал Горького по плечу, – А на счёт человека это ты в самую точку попал. Человек скотина порядочная. Только, милый мой, всё скотство в нём самом заключено.
– Я с этим категорически не согласен! – промычал изрядно прихмелевший Горький.
– Очень интересно… С чем это ты не согласен?
– С этим… Ибо человек социальной несправедливостью доведён до скотского состояния. И классовая борьба протелати… пролетати, тьфу ты, рабочих является исторической неизбежностью всемирной борьбы масс за справедливое перераспределение богатств, незаконно находящихся в руках буржуазии. Ибо не справедливое их нахождение в руках господствующих классов вызывает праведный гнев всех прогрессивно настроенных людей, что в свою очередь определяет борьбу масс за изъятие этих богатств в свою пользу, согласуясь с интересами трудящихся! Вот.
– Сам-то понял что сказал?
– Кажется да…
– Всё сказал?
– Кажется, нет…
– Ну-ну. Тогда продолжай.
– Это… – мысли Горького перемешались в сорокаградусном алкогольном бульоне, – Это… Щас… Вот! Мировой капитал поработил сознание человека ложными буржуазными ценностями, превратив этого человека в совершенную скотину. И только борьба угнетённых классов за насильственное свержение всего существующего строя превратит человека в творца и созидателя!
– В кого?! – удивился Фёдор Иванович.
– В творца и созидателя! – повторил Горький.
– Ну-ну… Что дальше?
– Пусть господствующие классы содрогаются перед коммунистической революцией! Пролетат… тьфу ты! Трудящимся нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир! Протелат… пролетат… тьфу ты! Трудящиеся всех стран соединяйтесь! Ура!
– Браво! Бис! – Шаляпин похлопал в ладоши, – А теперь скажи, ты всё это серьёзно?
– Да! – не раздумывая ответил пьяный Горький, – Серьёзно.
– Ты хорошо подумал?
– Да! – опять не раздумывая ответил Алексей Максимович.
– За базар отвечаешь?
– Отвечаю.
– Точно?
– Точно.
– Так, хорошо… Тогда, мил человек, будь любезен двадцать тыщ на базу верни.
– Как это? – непонимающе похлопал глазами Горький.
– Да-да, те самые, что давеча по своей классовой безграмотности я тебе отдал… Давай-давай, пошевеливайся пролетарский писатель!
– Как это… – Горький аж протрезвел.
– Я сказал быстро! Выкладывай деньги!!!
– Как же так, Фёдор…
– Что сидишь как хрен на грядке?! Выкладывай деньги!
– Я… Нет! Не отдам!
– Деньги на базу!!! – закричал Фёдор Иванович, схватив Горького за грудки.
– Не отдам!!! – зарыдал Горький.
– На базу!!!
– Нет! Моё! Моё! Не отдам!!!
– На базу, сказано!!!
– Нет!!!
– Деньги сюда!!!
– Нет!!!
– Ну что гегемон, жаба задушила?!!! – крикнул Шаляпин, отпустив Горького, – А как же справедливое перераспределение богатств в пользу трудящихся?! А как же мировой капитал, поработивший сознание человека ложными буржуазными ценностями?! А революция?! А цепи?! Где твои цепи?! Где ты их потерял?! А?!.. Послушай ты, уродец ты плюшевый! Ты кому мозги взялся лечить?! Мне что ли?! Мне мозги лечить не надо! Я сам кому хочешь мозги вылечу! И не таким баранам как ты рога обламывал!!!
Шаляпин сделал паузу:
– Прекратите Алексей Максимович! Прекратите эту масонскую ахинею на весь мир тиражировать! Перестаньте из себя борца за вселенскую справедливость строить!.. И запомните, милый мой, хорошенько запомните: в том, что человек скотина никто не виноват, кроме него самого… Я чётко излагаю свои мысли?.. Не слышу ответа!
– Да… – смущённо, ответил Горький.
– И поэтому советую вам поскорей избавиться от подобных вредных галлюцинаций и заняться полезным для всего общества делом! – уже спокойно произнёс Фёдор Иванович, – Макс! Ты же талантливый писатель! Тебя же в своё время сам Лев Толстой хвалил. До чего ты докатился?!.. Я понимаю, общение с Лениным бесследно не проходит. Но ты же взрослый человек. Ты же должен элементарные-то вещи понимать.
Алексей Максимович затих и окончательно потускнел.
– Ладно… – сказал Шаляпин, – Давай ещё по одной выпьем, и спать укладываться будем.
– Давай. – опустошённо ответил Горький и взял свою рюмку.
– Ну Макс! За тебя! – радостно произнёс Фёдор Иванович и они выпили.
– Ох… – закусив огурцом, поморщился Горький.
– Да не переживай ты так сильно! – сказал Шаляпин, посмотрев на Горького, – Будет и на твоей улице праздник!.. Знаешь какой?
– Какой? – спросил Алексей Максимович.
– Похороны называется! Макс прикинь! Твои похороны!
– Ну тебя… – ответил Горький, запихнув в рот кусок сала.
Уже лёжа в постели, Горький долго не мог уснуть, поворачиваясь с боку на бок. Ему мерещились то обезглавленные курицы, ползающие по купе, то окровавленные коровы, заглядывающие в окно, а то и свиньи, хрюкающие где-то в соседнем вагоне. Алексей Максимович вздрагивал, вскрикивал, но вскоре уснул.
А под утро ему приснился необычный сон – он шёл по какой-то дороге и увидел, как на ковре-самолёте к нему подлетел одетый в восточный халат и чалму Ленин.
– Здравствуйте батенька! – радостно сказал приземлившийся Ильич.
– Эко диво! – удивился Горький, – Как такое возможно?
– Да, батенька, не удивляйтесь это ковёр-самолёт… Знаю-знаю, голубчик, ковров-самолётов не бывает и я сам в это не верю, не сомневайтесь. Но там, откуда я прибыл, законы диалектического материализма почему-то не действуют. Народные массы там прибывают в состоянии гипнотического транса и религиозного блаженства. Необходимо срочное поведение мероприятий, направленных на поднятие в массах классового самосознания и, как следствие, возникновение в этих массах недовольства. И поэтому, батенька, партия большевиков, в моём лице, оказывает вам великую честь послужить проводником идей коммунизма в угнетённой феодальными предрассудками стране. Что в свою очередь неминуемо приведёт к возникновению долгожданной революционной ситуации, предсказанной классиками марксизма – ленинизма!
– Ленинизма? – удивился Горький.
– Да, батенька, ленинизма! И давайте не будем сейчас дискутировать на эту тему. Вы лучше скажите, вы готовы послужить интересам трудящихся?
– Да я жизнь за счастье народа готов отдать! – пафосно произнёс Горький.
– Батенька, не путайте счастье народа и интересы трудящихся. Это не совсем одно и тоже. Я же сто раз вам об этом говорил. Вы что, забыли?
– Вроде нет… – растерянно произнёс Алексей Максимович.
– «Счастье народа» есть понятие абстрактное, а, следовательно, и буржуазное! «Интересы трудящихся» есть понятие конкретное и, следовательно, революционное! А революцию, голубчик мой, в белых перчатках не делают! Короче, кто не с нами, тот против нас! А кто против нас, тот против трудящихся и народа! Алексей Максимович, батенька, вы с кем?
– Я с нами, Владимир Ильич! То есть с вами… То есть с трудящимися и народом!
– Очень хорошо… Тогда, голубчик мой, не теряя времени мы с вами отправляемся в Шамбалу для проведения агитационно-подрывной работы.
– Шамбалу? – разинув рот, спросил Горький.
– Шамбалу, батенька, Шамбалу!
– А где это?
– Ну на карте, голубчик мой, этой страны вы не найдёте. Шамбала, как и счастье, понятие умозрительное и абстрактное, а, следовательно, и буржуазное. А всё буржуазное есть суть контрреволюционное и враждебное. Но вы не волнуйтесь, с вами там ничего дурного не случится. Народ там дружелюбный, хотя и заторможенный. Проведёте там свои творческие вечера, прочитаете им вашу «Мать» или что там у вас ещё из написанного имеется. Ну а дальше как вы сами понимаете дело техники.
– То есть это…
– Ну-да, батенька, это самое.
– В смысле то?
– В смысле.
– А как же это?
– За это вообще не волнуйтесь и не переживайте. И знайте, Алексей Максимович, шамбалийцы вас не забудут!
– Ну тогда другое дело…
– Очень хорошо! Но перед тем как отправится в путь, вам необходимо освоить методику тантро-мантрической йоги.
– Это зачем?
– Как зачем?! – изумился Ленин, – Во-первых, на нашем языке там никто не разговаривает. А во-вторых, чтобы туда попасть, надо быть йогом!
– Кем?
– Йогом!
– То есть это…
– Да, батенька, это самое.
– А может быть…
– Нет, голубчик, не может быть!
– Значит всё-таки это.
– Именно, именно это!
– Ну ладно… Я согласен, – через какое-то время ответил Горький.
– Очень хорошо. Тогда приступим! – начал Ильич, – Первая тантра-мантра: дотроньтесь указательным пальцем правой руки до кончика носа!
Горький дотронулся до своего носа.
– Очень хорошо! – продолжил Ленин, – А теперь произнесите: «Абра-Швабра-Кодабра».
– Абра-Швабра-Кодабра. – повторил Горький.
– Блестяще!!! А вы, Алексей Максимович, способный ученик!.. Приступаем ко второй мантре. Дотроньтесь до кончика носа указательным пальцем уже левой руки и произнесите: «Кодабра-Швабра-Абра»!
– Кодабра-Швабра-Абра!
– А теперь сами первую мантру!
– Абра-Швабра-Кодабра!
– Вторую мантру!
– Кодабра-Швабра-Абра!
– Отлично!!! Первую мантру!
– Абра-Швабра-Кодабра!
– Вторую!
– Кодабра-Швабра-Абра!
Тут Ленина что-то встревожило, и он запрыгнул на ковёр-самолёт.
– Продолжайте, батенька, продолжайте! – закричал Ленин, набирая высоту.
– Куда вы, Владимир Ильич? – непонимающе произнёс Горький.
– Продолжайте, голубчик, продолжайте! У меня появилось срочное дело! Я скоро буду и всё такое! Но вы обязательно продолжайте! Слышите?! Обязательно!
– Абра-Швабра-Кодабра! Кодабра-Швабра-Абра! – как заклинание повторял Горький, наблюдая за улетающим Лениным, – Абра-Швабра-Кодабра! Кодабра-Швабра-Абра!
– Ты это что делаешь? – раздался чей-то голос над ухом Горького.
Алексей Максимович обернулся и прямо перед собой увидел Шаляпина.
– Фёдор, ты? – удивился Горький.
– Нет, Сергий Радонежский! Ты это чем тут занимаешься?
– Ну как тебе объяснить… Понимаешь, это тантро-мантрическая методика. Я уже две мантры изучил!
– А тебе это зачем?
– Как зачем? – изумился Горький, – Чтобы стать йогом!
– Кем?
– Йогом!
– А на кой тебе становиться йогом?
– Ну как же тебе объяснить-то? Понимаешь, только что на ковре самолёте прилетал Владимир Ильич и сказал…
– На чём?!!!
– На ковре-самолёте… Я понимаю, что это всё звучит более чем странно и глупо. Нет, лично я в ковры-самолёты не верю, да и Владимир Ильич в них тоже не верит, но мы с ним должны были лететь в Шамбалу и там…
– Куда?!!!
– В Шамбалу!
– Да Алексей Максимович, я смотрю ты совсем йогнулся!
– Фёдор, я не вру! Можешь сам посмотреть, он, наверное, ещё не улетел! – сказал Горький, ткнув пальцем в небо.
Вместо Ленина в указанной точке Горький увидел огромных размеров самолёт. По бортам этого самолёта большими буквами было написано: «Максим Горький». Как сказочная птица рассекал самолёт воздушное пространство, удивляя и поражая своими размерами. Алексей Максимович заворожено наблюдал за полётом этого винтокрылого гиганта, как вдруг с правого борта он увидел открытый настежь люк. Из этого люка неожиданно появился Ленин и громко крикнул:
– Товарищи!!! Мировая коммунистическая революция не состоялась!!! – провозгласил Ильич и выпрыгнул с парашютом.
Через мгновение самолёт взорвался и, развалившись в воздухе на части, рухнул на землю.
Горький в ужасе вскрикнул и тут же проснулся.
– Ой! Ой!! Ой!!! – закричал он и непонятно почему сдёрнул с Шаляпина одеяло.
– Макс! – возмущённо заорал разбуженный Шаляпин, – Совсем уже?! Щас по башке тебе настучу! Понял?!
– Понял, понял… – шёпотом произнёс Горький и успокоился.
До самого Петрограда Горький так и не сомкнул глаз, в который раз пытаясь понять тайный смысл увиденного ночью сна.

© Сибирёв О.А.