К нам прилетел...

К НАМ ПРИЛЕТЕЛ…
Фантасмагория и подлинная биография

Предисловие
Описанные здесь реальные и фантастические события начались в середине семнадцатого века, а закончились (ли?) несколько лет назад в историческом районе Москвы, именуемом Немецкой слободой, а до того – по имени протекавшего здесь когда-то ручья Кукуем. Отсюда родился незамысловатый эпиграф к этому сочинению:

Ку-ку, ручеек Кукуй,
Слобода немецкая.
Ты пиши-пиши, колдуй,
Тема – не простецкая!»

Изначально Кукую не везло: первые поселения на выселках тогдашней Москвы образовались еще во времена Ивана Грозного и состояли преимущественно из военнопленных. Кукуй неоднократно горел, попадал под опалу царей с разгоном иностранцев, а то и полной ликвидацией поселения. И только при Алексее Михайловиче утвердился, расцвел, разросся, переметнувшись и на левый берег Яузы. Поэту Валерию Брюсову почему-то речка эта не «показалась»: «Тянется шея беззвучная, черная Яуза». На самом деле, в ней когда-то водились язи размером по локоть, а сами окрестные места – по сей день очень даже премилые. В те времена они были заселены европейскими «немцами», то есть как бы немыми, не изъясняющимися на русском. Изначально этот люд был изгнан из центральной части города, потому как шапку перед боярами не «сымал» и перстень у попа не целовал, а также щеголял повсюду в своих нелепых нарядах. Алексей Михайлович место пребывания им не изменил, а наоборот наприглашал сюда из Европы множество военных, мастеровых, торгашей, спецов. И устроили иноземцы здесь свой городок.
Легко представить себе, как однажды юный царевич Петр со своим слугой Алексашкой на лодочке спустился по Яузе от своего деревянного Преображенского дворца в Немецкую слободу, и какой испытал шок. Вместо привычных глазу черных деревенек, баб и девок в тяжелых нарядах пред ним предстали аккуратное, чистенькое местечко, нарядные щеголихи, мастеровые, умеющие и усердно трудиться, и весело отдыхать. Визиты преображенских пришельцев с того дня стали в Слободе частыми, а вскоре и вовсе стал царь пропадать там днями, а потом и ночами. Петр завел там множество знакомств и друзей. А главный, сердечный, на всю жизнь – толковый военный, веселый швейцарец Франц Лефорт. И по сей день многое в Немецкой Слободе и Лефортове напоминает нам о тех временах. И не только нам. Последующие императоры и их фавориты почитали эти места едва ли не священными: «Кремль – само собой, а я в Слободе дворец себе построю»,– так рассуждали они, и строили: Лефортов, перешедший по его смерти к Меншикову, сгоревший деревянный Аннегоф Анны Иоанновны, Разумовского – для себя и навеки любимой Елисаветы, Екатерининский – для Великой, не дожившей до завершения долгостроя, вельможный Слободской (некоторое время императорский, а ныне – МВТУшный имени ветеринара, а по совместительству революционера Баумана). Графов Строгановых и вовсе угораздило построить здесь так называемую «дачу» (видимо, по отношению к Кремлю), а на самом деле усадебку – другого места не нашли.

ХХХ

Сообщение вестника «Московские события и сенсации» от 17 июня 20ХХ года.
«Ранним утром 16 июня по сообщению трех свидетелей на пересечении улицы Радио с Токмаковым переулком (на бывшем Гороховом поле) якобы приземлилось некое воздушное судно. Один из очевидцев, инженер N, назвал его допотопной комбинацией аэростата и дирижабля. Его оболочка была, похоже, сделана, из какого-то легкого и плотного материала типа китайского шелка, а гондола – из небольшой берестяной корзины с приделанными к ней парусами. Горелки были непонятной конструкции и явно не для сжигания газа. На борту значилось название: «МаргаретЪ». Из гондолы на землю спустился мужчина, одетый по стандартам старшего офицера петровской эпохи: в парике, мундире, ботфортах, со шпагой на боку и с наградными звездами на груди. Шарахаясь вначале от автомобилей, он решительно направился по улице Радио в сторону НИИ авиационных материалов. Вскоре его след затерялся, а дирижабль с еще одним аэронавтом поднялся в небо и над Яузой скрылся в облаках в направлении порушенного и запустелого завода «Серп и молот». Специалисты уверяют, что очевидцы имели дело с киносъемками или с грандиозной шуткой-мистификацией и «остолбенением» свидетелей (так выразился один из них). Но никаких съемок рядом они не видели. Разве что это делалось с крыши одного из домов?
Между тем, нашими корреспондентами сделано неожиданное открытие: все произошедшее соответствует одному из вымыслов о Якове Брюсе, сподвижнике Петра Первого. Якобы, император разрешил ему летать на своем «воздушном корабле» по ночам над Москвой. Что касается самого человека из аэростата, и его внешности, то, согласно одной из легенд, Брюс, живший три века назад, обладал элексиром вечной молодости, который сейчас и применил».
ХХХ

Краткая справка о молодых годах
Яков Брюс (изначально – Джеймс Дэниэл) родился в Немецкой слободе в 1669 году. Происходил из знатного шотландского рода (среди предков – короли Шотландии Роберт I и Дэвид I). В 1647 году его дед Якоб и отец Уильям (Вилим), бежав из Шотландии от войн, междоусобиц и надвигающейся бедности, были приняты царем Алексеем Михайловичем на военную службу. Получил блестящее домашнее образование. В юности увлекся точными и естественными науками. В 1683 году был записан обычным бомбардиром в «потешные» войска Петра.

Ниже – наставление, и оно же завещание, генерала-майора русской армии Вилима Брюса сыновьям. Подобный разговор состоялся перед его кончиной в 1680 году и, со всей очевидностью, просто не мог не произойти:
– Дети мои! Хвори мои приближают меня к последнему моему дню. На сей неделе я справлялся у учителей ваших о том, как идет ваше учение, и остался очень доволен. Благодарю вас за усердие и достигнутые результаты. Когда настанет время выбрать вам профессию, она не может быть иной, нежели военной. Таковы наши семейные традиции и устои, это нам завещал и дед ваш Якоб. Словом, разговоров здесь быть не может. Вчера я, собрав все последние силы, встретился с мальчишкой-царевичем Петром. Затевает он «потешный» полк и, когда завершите вы домашнее ученье, записаться вам надлежит туда бомбардирами. Прошу отнестись к этому назначению со всей серьезностью и рвением. Потешный-то он, может, и потешный, но может стать настоящим и главным у будущего царя. Итак, отныне: ежели вы вспоминаете нашу Шотландию и славный род наш, то будьте Робертом и Джеймсом. Здесь же на государевой службе и в быту вы – русские Роман и Яков. В свое время царь Алексей Михайлович оказал нам большую милость и почтение, предоставил нам большие возможности, и должны мы служить новой нашей родине честно, достойно и со всем усердием и умением. Иначе – никак!
Роман – свободен, а к Якову у меня есть кое-что еще. Сынок мой, учителя отметили твои большие успехи в иностранных языках, математике, физике, химии и прочих науках. Само по себе это хорошо, многие пригодятся на военной службе. Например, баллистика без геометрии – ничто, языки нужны для переговоров с неприятелем, надобно знать, что есть порох по химическим законам. Но… фехтованию и стрельбе из фузеи по мишеням ты уделяешь меньшее внимание. Прошу тебя подогнать это в кратчайшие сроки.
– Отец, а можно мне все-таки побольше заниматься науками, поскольку к ним у меня есть любопытство и тяга?
– Никто тебя, сынок, от них сейчас не отнимает. Как начнешь бомбардиром, занимайся себе ими в свободное время. Если найдешь его. Всё, разговор закончен. Я буду с небес следить за вами, ребята. А теперь поди, поди, мне нужно отдохнуть.

ХХХ

Продолжение сообщения Вестника:
«Никуда загадочный пришелец из аэростата не пропал. Наши корреспонденты, шутки ради, проверили версию о путешествиях неизвестного по Москве. Добытая ими информация базируется на рассказах реальных свидетелей. Итак… По улице Радио (бывшей Вознесенской), уверенным шагом «двинул» он в сторону Бауманской (прежде Немецкой) улицы. На минутку задержался он у Института авиационных материалов, но цель его, очевидно, была иной, подальше. И вдруг наш герой растерялся, будто его цель пропала, испарилась. Он дважды обошел квартал вокруг – все впустую, исчезла!
«Скажите, а где кирха святого Михаила?»
«Понятия не имею, отродясь, ничего подобного здесь не было. Извините, я тороплюсь. У вас тут съемки, что ли?» – Это все, что он услышал от спешащих и настороженных прохожих. Обескураженный, он забрел в богом забытый уголок с двухэтажным домиком; на табличке у входа значилось: «Мемориальный музей Н.Е. Жуковского». Старенький смотритель был рад преждевременному, пусть и необычному посетителю. Вот их разговор.
– Ишь, как тебя, милок, разрядили. Садись-ка чай пить. А адрес тебе, видно, на Мосфильме неверный дали. Были тут и кирха твоя, и погост при ней, вот насчет фамильного склепа не скажу. Считай лет 80 назад снесли всё, наш ЦАГИ расширяли, вот и снесли, и кладбище с землей сравняли. Под ноль. А зачем тебе все это? Никак в роль вживаешься?
– Вживаюсь. Может, слыхал ты, любезный мой, Иван Сергеевич, что-нибудь о Маргарет Цеге фон Мантейфель, в русской жизни – Марфе Андреевне Цеевой, там похороненной? Жене Якова Брюса?
– Шутишь, что ли? Нет, конечно. А Брюс, он кто? Если и вскрыли склеп, то могли перенести всё на Немецкое кладбище. А вернее всего, просто зарыли под новым фундаментом. Чего церемониться?
– Как же так, как же?
– Ну, что ты, Яков? Ну, ну, прослезился даже… Будто по матушке своей.
– Так свинство это… Вандалы! Под фундаментом… А может, все-таки на это, как его, Немецкое кладбище?
– Поди, поищи там… Туда, кстати, могли перенести и Лефорта. Но тоже найти никак не могут. Словно испарился Франц, с него и с мертвого станется. До сих пор в его дворце привидения по ночам гуляют, и старинная музыка звучит. Знаешь, как до кладбища добраться? По Солдатской улице до военного госпиталя, а там направо.
– Знаю, поворот после церквы Петра и Павла пред гошпиталем. Благодарствую, Иван Сергеич, храни тебя господь! А можно мне здеся глянуть на нонешние «воздушные самолеты», раз уж я к тебе сунулся?
– Валяй. Чудно ты, Яков, как-то изъясняешься.
Так нам описал визит в музей необычного посетителя его смотритель Иван Сергеевич N».

ХХХ

Краткая биографическая справка о
военной службе Я. Брюса

Карьера военного стала быстро расти. Участвовал в Крымских 1687 и 1689 гг. и Азовских 1695-1696 гг. походах. С Петром I сошелся, по всей видимости, в Троице-Сергиевой лавре во время противостояния царя с правительницей Софьей. В 1697 г. сопровождал Петра в Великом посольстве. В Европе, в частности, вербовал военных и других специалистов для службы в России. По возвращении получил чин полковника. Сыграл ключевую роль в реформировании артиллерии. Командовал артиллерией при штурме ряда крепостей и в успешных битвах Северной войны. Вырос в чинах до генерала. За выдающийся вклад в победу в Полтавской битве в качестве командующего всей артиллерией и прочие воинские заслуги удостоен чином генерала-фельдмаршала и награжден высшими государственными наградами. Неудачными для русской армии были первый поход на Азов, первая битва под Нарвой и Прутский поход 1711 г., в которых также принимал участие.

Корреспонденты вестника «Московские события и сенсации» обнаружили ранее неизвестное поверье, передаваемое из уст в уста. Оно оказалось очень близким к действительности: «А в Сухаревой башне придумал тот Брюс страшную пушку и порох к ней. И мог он обернуться великим енералом и умел палить по супостатам из нее так, что те сразу разбегались. Шведу от него сильно досталось, Карл-карлик еле ноги унес…»

ХХХ

Продолжение сообщения вестника.
«Со странным посетителем в дирекции Введенского, то бишь Немецкого, кладбища долго разговаривать не стали. Нету, мол, у нас ни Лефорта, ни, тем более (как ее?) Мантейфель-Цеевой. Любитель-исследователь, оказавшийся тогда в кабинете, прояснил многое. Перезахоронений 80-летней давности из погоста у кирхи Святого Михаила здесь не производилось, а останки Франца забрали оттуда раньше, а куда дели – непонятно. Ясно одно: отдельной его могилы здесь нет, а последняя надежда есть на то, что его останки закопали прямо в могилу то ли генерала Патрика Гордона, то ли его сына, полковника, не удосужившись поставить там хотя бы табличку о Лефорте. Ученые решили в скором времени специальным георадаром просветить это место. А вот о могиле дамы, насчет которой «товарищ» справлялся, ему решительно нечего было сказать. Тут явно опечаленный «актер» несколько оживился:
– Неужели? Ну, хотя бы это… А известно ли вам, любезный, что генерал Патрик Гордон был первым командиром юного Якова Брюса и его другом по жизни? Оба были по крови шотландцами. Покажите же мне, где его могила?
Там он пред камнем, не таясь, вынул из кармана шелковый платочек с замысловатым вышитым вензелем «ЯБ» и утер выступившую слезу. Это было уже во второй раз за день. Долго еще, позвякивая шпагой и стуча о редкий асфальт каблуками, бродил по кладбищу печальный наш герой, вчитываясь в надписи на могильных камнях и склепах похороненных здесь иностранцев. На этом свидетельства специалиста по истории Немецкого кладбища закончились.
По совету своего нового знакомого «генерал» отправился отужинать в ресторан «У Анны Монс». Внутрь его поначалу не пустил швейцар. Вот его воспоминание. Мол, у вас там съемки, и вы, актеры, хоть бы переодевались, у нас же – дресс-код. Что за съемки такие, кого и откуда «сымают», что за код такой, пришелец, по всему, так и не понял. Но швейцара уговорил: «Помнят же ее, вашу дуреху, Анну! Будь она поумней, могла бы стать императрицей. Петр ее тогда полюбил нешуточно. Но не нашла она ничего лучшего, чем закрутить роман на стороне. Как нож в его сердце воткнула. Красивая дура была, ничего не скажешь! Только Петра не любила ни капли. Дурь да похоть ее и сгубили! Да, и хорошо сложилось в конце концов. Катька, хитренькая, сметливая Катька – вот, кто ему оказалась и нужней, и милей всех прочих. Вот так, друг мой», – закончил он. «Вот же, бабы!», – согласился с клиентом швейцар и, как заговоренный, пропустил того внутрь.
При расплате возник скандал, официант не захотел принимать золотой червонец. «Так ваша бурда и вино и серебряной полушки не стоят», – возмутился клиент. В ответ он получил: «Никакое это не золото, а цыганская медная подделка». «Что? Я покажу вам…», – вспылил посетитель и выхватил шпагу. «Вася, зови полицию, зови скорей!» – вскрикнул официант. Но скандалист легко прорвался сквозь жиденькое оцепление и был таков. Прибывший полицейский только выслушал ресторанщиков и отобрал монету.
Рядом, как известно, располагается Лефортовский парк, он же ранее Головинский сад. Прохожие видели, что уже у памятника Петру и Лефорту наш явно возбужденный герой будто бы слегка оттаял. И уж совсем ему полегчало за воротами парка у симпатичной беседки с бюстом императора. Один из служителей с метлой услышал, как он громко пробурчал себе: «А как любил Петр со товарищи и Ивашкою Хмельницким здесь покуролесить, вино пил без меры, девок таскал на островок. Вот же были времена!»
Его еще видели блуждающим по Немецкой слободе, где он наткнулся на дом Монсов. «Это надо же? Его сохранили и даже восстановили, а про других забыли, словно это дура Анна прошла с Петром весь славный путь, а не вся его команда», – громко произнес он.
К ночи, уже, видимо, без сил устроился неизвестный прямо на скамейке в скверике, накинул на себя плащик и заснул. Дворник рассказал, как утром растолкал его со словами: «Что, напился до чертиков? А еще актер! А-ну, давай-ка отседа…» «Какой такой актер? – возмутился разбуженный. – В военных походах – привычное дело».

Сообщение вестника «Московские события и сенсации» от 18 июня.
«В продолжение необычных событий 16 июня с прилетом аэростата в Лефортово, о которых мы ранее сообщали, вчера на Сухаревской площади произошел любопытный инцидент. Никому не известный актер, одетый в генеральский мундир петровских времен, в парике и при шпаге начал приставать с вопросами к экскурсоводу, рассказывавшему своим многочисленным слушателям о Сухаревской площади и знаменитой на ней башне. Сначала все шло гладко: «А куда подевалась башня с Навигацкой школой, где ныне обсерватория, где все приборы, склянки, библиотека и всё прочая для опытов?» Ответ экскурсовода был очевидным: башня давно снесена, потому что мешала проезду на проспект Мира. Москвичи сожалели. Он даже процитировал журналиста и писателя Гиляровского:
«Жуткое что-то! Багровая, красная,
Солнца закатным лучом освещённая,
В груду развалин живых превращённая,
Всё ещё вижу её я вчерашнею —
Гордой красавицей, розовой башнею…»
Главная обсерватория страны теперь в Петербурге, в Питере же ныне и готовят морских офицеров; о том же, что было внутри башни и куда всё подевалось, ему ничего неизвестно. «Актера» ответ удовлетворил, но… Далее экскурсовод перешел на личность главного обитателя башни, и тогда возмущению его собеседника не стало предела. Якова Брюса он походя обозвал колдуном, чернокнижником, чародеем, астрологом, алхимиком и масоном. И никем более. И тут «актер» проявил глубокие познания по теме. «Знаешь ли ты, невежа, кто в те годы заведовал в Москве типографиями и книгопечатаньем? Брюс! К чему ему чернокниженье? Морскому офицеру разве нужна астрология вместо астрономии? А кто в Лондоне встречался и беседовал с самим Ньютоном, колдун и чародей Брюс? Кто вместе с Киприяновым придумал очень полезный календарь на многие годы вперед с наставлениями для всего русского люда? Кто написал первый на Руси учебник по геометрии? Или вот: «слуга дьявола»! А как же он тогда с женой Маргарет регулярно ходил в кирху и усердно молился там господу Богу нашему, Иисусу? Да и велел похоронить себя там же, при кирхе? Знаешь ли ты, словоблуд несчастный, что Яков Брюс верной службой, за дела батальные, за Полтаву удостоился звания генерала-фельдмаршала?» Подобные убийственные вопросы сыпались один за другим, и экскурсоводу нечего на них было ответить. Тем не менее, он не сдался: «Да, вы кто такой? Прошу вас не мешать экскурсии и удалиться. Нашелся знаток, понимаешь ли. У нас официальное мероприятие!» Тут его оппонента взорвало: «Я тебе покажу «знаток», червяк ты эдакий». С этим «актер», схватился за рукоять шпаги. Экскурсовод поспешно спрятался за спины своих слушателей и оттуда закричал: «Полиция! Позовите полицию!» При этом на площадке сделались разделение и противостояние сторон, послышались ропот и визгливые вскрики женщин, началась даже потасовка, а требования: «Убрать его!» относились к обоим враждующим. И тут поддерживающие «актера» благоразумно отвели его в сторону, и вскоре он исчез. Прибывшему на место полицейскому осталось только снять показания с экскурсовода и свидетелей происшествия. Любопытно, что в тот день никаких киносъемок на Сухаревской площади не производилось.
Наши дотошные корреспонденты докопались до тех слухов и небылиц, что в Москве сопутствовали жизни маститого уже Якова Брюса. «И был тот Брюс самый умный – умней не найдешь. И знал он волшебство, и дошел до наук всяких. Календари делал… и порошки у него там, составы разные… И мог обернуться птицей. А жил в Сухаревой башне. Там у него и книги, бумаги, пузырьков наставлено было тьма-тьмущая…» Также: «Будто явился волшебник в эту башню на летучем корабле, устроил в ней алхимическую лабораторию, получал чародейским образом золото, сотворил из цветов служанку, а выходя на площадь поразвлечься пугал окрестных торговцев сеансами массового остолбенения». Не гипноза ли? А если без небылиц, то сам Михаил Васильевич Ломоносов интересовался трудами Брюса.
Странные события этого дня продолжились в самом центре столицы. Аэронавт, который приземлился днем ранее в Лефортово, в мундире генерала петровских времен, был замечен в Брюсовом переулке у дома номер 2/14. Он попытался пройти внутрь, мотивируя это тем, что в доме могут проживать его дальние родственники. Однако, никаких документов или «пачпорта», как выразился проситель, он предъявить не смог. Вместо них он стал показывать консьержам наградные звезды на груди, что только развеселило привратников: «Эк, тебя, шута горохового, костюмеры разукрасили». Настойчивый актер вспылил и стал было вытаскивать из ножен шпагу, но дверь перед его носом захлопнулась. И расстроенный артист, несолоно хлебавши, потопал в сторону Москвы-реки и далее по Фрунзенской набережной.
В этот день «генерала» видели у зданий Министерства обороны, Президиума Академии наук и Министерства иностранных дел. Везде его намерение прорваться внутрь этих ведомств было отвергнуто: никаких документов при себе у него не было, а вопросы, которые он желал обсудить, причем, непременно с первыми руководителями, представились абсурдными. «Сумасшедший», – вслед ему крутили пальцем у виска беседовавшие с ним охранники.
Между тем, наши корреспонденты, покопавшись в архивах, нашли новые, ранее неизвестные легенды о Брюсе. Как часто бывает, в сказках и людской молве есть много правдивого.
«А знал тот Брюс все языки чужие, писал словари разные, знал дела пушкарские. Оттого взяла тоска царя-батюшку, что боле него тот понимает. И услал он Брюса в страны дальние и на остров аглицкий, чтобы узнал он все секреты и науки всякие. И не думал, что тот вернется. А Брюс с новыми «немыми» товарищами сел в свой летучий корабль, да и прилетел на Кукуй. А царь не расстроился вовсе, а наоборот им обрадовался. И закатил большой пир в Головинском саду. И с Ивашкой Хмельницким побезобразили они вдоволь».

ХХХ

Сообщение вестника «Московские события и сенсации» от 19 июня.
«Сенсация, сенсация!!!
Вчера на Преображенской площади в результате специальной операции ФСБ был задержан загадочный субъект, ранее замеченный в нескольких скандальных и даже провокационных действиях в разных районах Москвы. Начальная, вежливая попытка его задержания возле памятника первому русскому гвардейцу Преображенского полка Сергею Бухвостову оказалась безуспешной, поскольку неизвестный со словами: «А, ну, прочь, мерзавцы! На кого вы руку подняли?» выхватил натуральную шпагу. И лишь вторая, уже силовая попытка на улице Шестая рота оказалась успешной. При этом один из сотрудников ФСБ получил легкое резаное ранение.
О похождениях неизвестного наш вестник сообщал в предыдущих выпусках. Отметим только, что этот субъект выступал в них в роли генерала времен начала XVIII века, был при полной амуниции и регалиях. К задержанному люди относились как к актеру, привлеченному к созданию некоего исторического фильма, но никаких фактов, подтверждающих эту версию, обнаружено не было.
О развитии событий сотрудники ФСБ нам пообещали сообщить в ближайшее время.

ХХХ

Из вестника «Московские события и сенсации» от 20 ноября.
Дорогие читатели! Наше сенсационное обретение!
Прошло полгода с тех пор, как в Москве произошел ряд занимательных событий, начавшихся с приземлением в Лефортово экзотического аэростата-дирижабля, из которого вышел мужчина в генеральской форме времен Петра Первого. Неизвестный провел в столице несколько дней, во время которых с его участием произошел ряд скандальных происшествий. В конце концов он был силовым образом задержан сотрудниками ФСБ на Преображенской площади. Органы обещали держать нас в курсе расследования, но обещание свое не сдержали. Зато мы о тех событиях не забыли, и наши журналисты сумели раздобыть дневник старшего лейтенанта ФСБ Юрия Федоровича Ромоданова, который вел это дознание.
Поверьте, дорогой читатель, это настоящая «бомба»! Начинаем публикацию содержимого этого бесценного свидетельства.
«Начат 20 июня 20ХХ года.
Никогда не думал, что заведу какой-либо дневник, не по мне это. Но дело, а для начала дознание, которое мне поручили вести, оказалось таким фантастическим, что пришлось к этому прибегнуть, чтобы ничего не стерлось из памяти. Оно оказалось первым самостоятельным для меня, оно же стало и последним. А каким плёвым оно поначалу показалось! Мой начальник, полковник N, так и сказал мне: «Влепи этому клоуну 15 суток или отправь его в психушку на излечение, в компанию к суворовым и наполеонам – и все дела. Или отдай МВДшникам за неимением политики». А в результате меня самого изгнали из ФСБ, и чуть не отправили в компанию к тем же персонажам. Причем, по делу!
Согласно внутренним инструкциям я не выносил документы из «конторы», а уже дома по памяти воспроизводил их в укороченном виде. Лексику задержанного, к сожалению, мне не всегда удалось сохранить.
Итак, допрос № 1.
– Здравствуйте, вы задержаны для выяснения ряда обстоятельств недавних происшествий с вашим участием и находитесь в Преображенском отделении ФСБ по городу Москве. Я – старший лейтенант ФСБ Юрий Федорович Ромоданов. У вас есть какие-либо претензии по вашему задержанию? Напомню, что нам пришлось применить для этого некоторую силу, и это усугубляет ваше положение.
– Ну, и тебе, мальчишка, не хворать. Вот же судьба: Преображенский – как ты его назвал, ФэЭсБэ? – это не иначе, как ранее «Преображенский приказ»! Ведь еще Петр Второй отменил его. А теперь никак возродили? За стеной небось – дыба? И тот же род Ромодановских… Куды только окончание «ский» дели? От стыда подальше? Федька и сынок его Ивашка тут дела свои черные творили. Пытошных и пьяных дел мастера были… Задержание, говоришь? Набросились, яко на зверя дикого. А ведь достаточно было сказать: «Слово и дело государево!»
Тут я его перебил:
– Вы меня с той фамилией не путайте.
– А-а, одна черная кровь…
– Вы это бросьте. А ваша-то какая с рождения?
– Джеймс Дэниэл Брюс.
– Оп-па! – вырвалось у меня от мгновенно охватившего меня возбуждения и азарта. Неужели ко мне иноагента, а не полусумасшедшего занесло? Вот удача-то: чувак признался сразу:
– Вы англичанин, американец?
– Нет, шотландец по крови, а русский – по рождению и службе на государство российское. Дед и отец – из Немецкой слободы, из Кукуя. Пред тобой, молодой человек, генерал-фельдмаршал, пожалованный граф Яков Вилимович Брюс! Так и запиши.
– Отчество, наверно, не Вилимович, а Виленович? По Ленину?
– Не имею чести знать такового. Отец мой – Вильям, на русский манер Вилимом звался. Что, не знакомы тебе такие Брюсы?
Наверно я слышал как-то эту фамилию, но только и всего.
– У вас есть с собой какие-либо документы?
– Нет. Вот наградные звезды. Фамильную шпагу еще от деда моего ваши псы отобрали. Когда хоронил я жену свою Маргарет, то положил в ее гроб родовой наш перстень. Дык, не найти его теперь. Сперли, скорее всего, когда наш склеп-то рушили.
– Год вашего рождения?
– 1669-й от рождества Христова.
Я решил, что он оговорился, и записал: 1969.
– Место вашего жительства?
– Нету. Дом на Кукуе, где родился, порушили, а тот, что в Глинках, верно, отобрали – столько лет прошло. То же – с домом в Петербурге.
– Вы – бомж?
– А что это такое? – он смотрел на меня удивительно искренним взглядом…
– Без определенного места жительства. Вы – актер, и будете сниматься в историческом фильме? Вы репетируете, входите в роль?
– Я не понимаю, о чем это ты? В какую еще роль? Как это сыматься?
– В Москве есть кто-то, кто мог бы подтвердить вашу личность?
– Есть. Сенька Прачкин. Но он улетел, мы должны с ним встретиться вскорости на Гороховом поле.
Тут у меня сформировалось твердое убеждение, что передо мной помешанный на некоем историческом Якове Брюсе человек. И место ему… Но надо было покончить с формальностями.
– Яков Вилимович! Мне нужно вас сфоткать в парике и без него. Мне также для экспертизы понадобятся ваш мундир, треуголка, наградные звезды, ботфорты. Впрочем, если вам в ваших сапогах удобно, оставьте их на себе. Вам выдадут нашу одежду. Ваша шпага уже у нас. Вас сейчас проводят.
– На экспертизу, говоришь? Сказал бы уж прямо: на экзекуцию, в пытошную! Помню, помню князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского и вижу его достойного приемника, Юрия Федоровича. Не скрою, не любил его жутко, а он – меня. С тех пор еще, как мы с Лефортом отказались рубить головы стрельцам. Злопамятным оказался. Однажды на пирушке в его доме что-то ему привиделось от меня обидное, мы схватились не на шутку, и он полез на меня с канделябром и обжог мне руку, да всё ж таки убоялся притащить меня сюды, в Преображенский приказ. При встрече с Петром Алексеевичем я показал ему ожог. И знаешь, что получил твой предок от него в ответ? На память мне запало: «Зверь! Долго ли тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали. Перестань знаться с Ивашкою Хмельницким, быть от него роже драной".
– А кто это, Петр Алексеевич?
– Стыдно, молодой человек, не знать великого императора российского.
– Занятно излагаете эти ваши сказки. И перестаньте вы играть с нашими похожими фамилиями. В Лефортовский СИЗО вас доставят.
– Куды, куды?
– Тьфу, черт, в следственный изолятор, раз вы хотите, чтобы я это расшифровал.
– Хорошо хоть не в богадельню «Матросская тишина» к полусумасшедшим матросикам.
– Не понял, о чем это вы? Мы встретимся там с вами через пару дней. А сейчас подпишите протокол. Вы задержаны до выяснения личности, и, судя по тому, что вы не хотите раскрыть себя, это займет какое-то время. Он взял поданную ему авторучку, с любопытством ее осмотрел, поискал чернильницу и проворчал:
– Я понял, чернила – внутри. Надолго ли их хватает?
– Надолго, там паста или гель, – автоматически ответил я.
Он в непонимании покачал головой и подписал: «Граф Я. Брюс».
С тем я поспешил в свою комнату к компу, переваривать полученную информацию. А также поискать-почитать что-нибудь о пресловутом Брюсе. Я не смог оторваться от этих дел до ночи. Меня впечатлили и личность, и жизненный путь, и достижения настоящего Брюса, но не меньше - легенды и вымыслы о нем. Но что сразило, так это полное сходство фото моего подопечного, особенно в парике, с его живописным портретом. Чертовщина какая-то начинается. Впрочем, случайные совпадения никто не отменял. Свою первоначальную счастливую версию о шпионе мне пришлось поменять на «вживающегося актера», который просто-напросто перебарщивает. Весьма к месту вспомнилось, как Смоктуновский, загримированный под Ленина, вживаясь в роль, пугал дачников в Разливе под Питером. Экспертиза все расставит по местам, решил я, и с тем заснул. И мне почему-то приснился не сам герой, а жена его, обрусевшая эстонка Маргарет Цеге фон Матейфель или в обиходе Марфа Андреевна Цеева то в европейских, то в русских нарядах.
Я не вытерпел хотя бы пары дней и назавтра к вечеру позвонил в отдел экспертизы, к хорошему моему знакомому Коле. А тот: им, мол, удалось сделать пока что только беглый осмотр, чуточку «поковыряться» в вещдоках, поэтому – всё сугубо предварительно. Но и это «предварительное» ошарашило: «Все предметы имеют верные признаки подлинных и относятся к концу XVII-началу XVIII веков. Грубые подделки на 99 процентов исключаются». У них там в отделе есть спец по старине, и он определенно заявил: «Скорее всего ты имеешь дело с предметами из какого-нибудь супермузея, типа Эрмитажа». «А звезды, наградные звезды?» – зачем-то поинтересовался я. «Они, в первую очередь», – ответил Коля. – Такими награждалась тогда только элита. Ну, вроде Меншикова или Лефорта».
Допрос № 2.
– Имеются ли жалобы на содержание, питание, обращение?
«Яков Вилимович» (или как его там?) был сегодня очень даже миролюбив:
– Нет, нисколько. В военных походах в палатках бывало и зябко, и жестко, и каша солдатская – похуже ваших харчей. Должен вас также поблагодарить за соседа моего, Лизинского Павла Генриховича. Прекрасный ученый, наши с ним плодотворные беседы длятся и длятся без конца. Причем, по большей части на мою пользу. Но меня беспокоит его судьба. Его обвиняют в передаче в Израиль какой-то схемы, и теперь, как я понимаю, ему грозит плаха, не меньше. Может, вы поспособствуете, дабы как-то облегчить его участь? Ну, хотя бы, пусть выйдет ему каторга… А я за то отвечу на многие ваши вопросы.
Эта злонамеренная клоунада вывела меня из себя:
– Послушайте, как вас там, может, хватит паясничать? Сколько угодно скрывайте своё имя, мы все равно его раскроем. Лучше скажите, где вы взяли все ваши актерские костюмы, шпагу, звезды? Из какого музея или запасников? И дай бог, чтобы это были не кража или грабеж.
– Не знаю, за кого вы меня держите. Если хотите, то пожалуйста: мундир мне кроил Прошка-портняшка, потом уж мой лакей Сенька Прачкин возил его куда-то до ума довести, шпага – по наследству от деда, а потом отца моего Вилима, треуголку заказали у шляпника на Бронной, а ордена и звезды мне прилюдно собственноручно вручил император Петр Алексеевич. Особо ценные из них – за дела ратные, за Полтаву, а также за Ништадтский договор со шведом.
Помнится, я еле сдержался. Но далее шло все в том же духе. Сбить мне псевдо-Брюса не удалось ни на йоту. К вечеру подоспели запрошенные мною справки: первая от кинематографистов гласила о том, что каких-либо исторических фильмов на тему петровских времен за последние полгода не затевалось; вторая от музейщиков – о том, что какой-либо утраты или передачи на сторону описанных предметов не зафиксировано, да и сами эти предметы весьма уникальны и на особом учете; третья из музея-усадьбы Брюса в подмосковных Глинках – о том, что новых находок там не было найдено, все прочие исторические ценности – на месте; четвертая из МВД – людей с фамилией Брюс в различных базах данных РФ не зарегистрировано. Я оказался в полном тупике.
Для следующего допроса я заготовил возможные обвинения. Пусть оправдывается да, наверняка, запутается. Вот они:
- неоднократные публичные высказывания о неприятии существующего государственного строя в пользу абсолютного и строжайшего самодержавия по типу существовавшего в петровскую эпоху. (Именно поэтому расследование ведется органами ФСБ, а не МВД);
- незаконное ношение старинных государственных и воинских наград, одежды, шпаги, имеющих историческую ценность, а также сокрытие источников обладания ими;
- отсутствие документов, удостоверяющих личность и место жительства, явное сокрытие настоящих ФИО и адреса проживания;
незаконное ношение, угрозы применения и само применение холодного оружия;
- вооруженное сопротивление сотрудникам ФСБ при задержании, нанесение легкого телесного повреждения сотруднику ФСБ при задержании;
- нанесение словесных оскорблений сотрудникам ФСБ при исполнении ими своих служебных обязанностей;
- инициация общественных беспорядков на Сухаревской площади;
- попытка самовольного проникновения в здания ряда государственных органов, в том числе Министерства обороны и МИДа;
- попытка использования незаконных платежных средств (золотых червонцев) при оплате услуг;
несанкционированные полеты на воздушном судне над Москвой;
- воздушное судно не имеет необходимых документов для его эксплуатации (наверняка).
Уже дома, успокоившись, я вспомнил, чему нас учили в школе госбезопасности: лучший собеседник не тот, кто говорит, а тот, кто слушает, причем заинтересованно. Дай волю собеседнику, только поддакивай и задавай наводящие вопросы, и тот откроет перед тобой такое, чего ты не добьешься допросом с пристрастием. Так и поступим. Я поклялся себе быть терпеливым.

ХХХ

Краткая справка о государственной службе
Я. Брюса
В 1717 году стал сенатором (в высшем государственном органе при императоре). Назначен президентом Берг- и Мануфактур коллегий, позже объединенных в одну, (соответствует министру всей промышленности). С 1702 г. возглавлял Навигацкую школу с первой в стране обсерваторией в Сухаревой башне. С 1706 г. надзирал за типографским делом в Москве. Выполнял ряд других важнейших поручений Петра в России и за рубежом. Не участвовал в казнях стрельцов и пропустил заседание Сената, утвердившего смертный приговор царевичу Алексею. В 1721 г. получил графский титул. Добровольно и полностью оставил государственную службу в 1726 г. после смерти Петра.

Петр и Меншиков о Я. Брюсе
(Ко времени этого воображаемого разговора Александр Данилович Меншиков давно превратился из личного слуги Петра в самостоятельного и влиятельного деятеля, выполнявшего крупные государевы проекты. Но он все так же ревниво относился к тем, кто чересчур сближался с Петром)

Петр: – А-а, Алексашка, заходи, заходи. Прискакал, наконец-то. Что скажешь?
Меншиков: – Я прямо с дороги. Все исполнено, Мин Херц. Стройка уже идет вовсю. Я пригнал туда двести душ. С подвозкой леса и всего прочего налажено. Надзирать оставил Корнаухова.
Петр: – Хорошо, проверю. Опять, небось, хитрил в свой карман? Смотри, доберусь до тебя, плут. Дубинка по твоей спине плачет, у меня она всегда под рукой.
Меншиков: – Ну, что ты, Мин Херц? Я все помню. Не для себя стараюсь. Я слыхал, ты назначил Якова Брюса президентом аж, двух коллегий: Берг- и Мануфактур…
Петр: – А тебе-то что до того?
Меншиков: – Ничего. Только всё Брюс, да Брюс. Все прожекты к твоему утверждению через него идут. Будто других людей у тебя нету. Много на себя берёт. И награды на него от тебя сыплются.
Петр: – Да, ты никак завидуешь Якову? Послушай, дурья твоя башка, что у него мозгов – как у меня и тебя пятикратно будет. Может, это ты шесть языков знаешь? И работает денно и нощно. И не на себя, а на общее дело. И поучиться у него многому тебе было бы не зазорно. А с прожектами и далее так тому быть. Ты Якова оставь в покое.
Меншиков: – Мин Херц, уж о своем уме – это ты перебрал. По Якову согласен. Да и старший брат у него, Роман, мужик толковый, за себя в Питере я его главным на хозяйстве оставляю, когда отъехать надобно. Вот же семейка!
Петр: – Да, шотландцы, белая кость… Ладно. Говоришь, с дороги? Устал небось? На-ка, выпей перцовки.
Меншиков: – С тобой, Мин Херц и за твоё здоровье…
ХХХ

Допрос № 3 и дальнейшая беседа.
Я огласил задержанному заготовленный список возможных обвинений и сообщил, что в совокупности ему грозит солидный срок. Это было преувеличение и нагловатая угроза. На самом деле, обвинения были – не бог весть что! И все это не произвело на подозреваемого никакого эффекта.
Тогда я зашел с другой стороны:
– Мы, честно говоря, в растерянности. Проведенное расследование показало, что в вашу искренность по некоторым вопросам можно было бы и поверить, но как вам удался столь невероятный переход в наше время? Где легенды и вымыслы, сопутствующие жизни Брюса, а где правда? Давайте отставим пока в покое выдвинутые против вас обвинения. Но вы должны рассказать нам, кто вы на самом деле, и как вы дошли до такого состояния?
В ответ я услышал:
– Достойное решение, молодой человек. Не могу поверить, что имею дело с потомком Федьки Ромодановского. Ну да ладно, много времени утекло. Я рад найти понимающих людей…
А далее начался долгий фантастический рассказ задержанного, от которого я не смел оторваться.
– Первое и самое главное: никогда бы я не прилетел в Москву, если бы не долг поклониться могилам моей ненаглядной Маргарет, Лефорта, Гордона и других близких мне людей. Хорошо было бы и Петра Алексеевича, да силенок долететь до Петербурга уже не хватит. Время мое быстро уходит, всего ничего осталось.
– Что вы имеете в виду?
– Весь ресурс, а не только склянку с последними остатками элексира продления жизни; ваши ребята ее разбили при задержании. Пороха для моего «аеростата» немного осталось, золотых червонцев, которые мой слуга Сенька выменивал на рубли, – тоже; к нынешнему жилищу нашему подошла просека для строительства какой-то ЛЕП; все, что мы взяли из Глинок, износилось донельзя или закончилось. Сама жизнь моя подходит к концу, и никакие элексиры уже не помогут.
– Так Брюс же умер в Глинках еще в 1735 году и был похоронен у кирхи Святого Михаила в Немецкой слободе.
– Тогда похоронили деревянную куклу, «Яшкину бабу», она была мне уже ни к чему, вот мы ее с Семкой раздели (ох, как он при этом издевался), подгримировали, надели парик, да и положили в гроб, накрыли лицо кисеёй. Ко всему этому я Семену оставил «посмертное» письмо с требованием хоронить «меня» в закрытом гробу, потому как «хвори совсем изуродовали лицо мое»; обязательно скромно, в узком кругу самых близких, что и исполнили.
К этому времени давно был готов и испытан главный мой план. С кончиной Петра закончились настоящие дела и прожекты. А началась позорная грызня за власть – противно все это. С тем и прекратилась моя государева служба, я ушел в полную отставку, новая императрица Катька и не пыталась меня удержать. Орден дала за организацию похорон мужа и церемонию коронации ее самой, и отпустила с богом. Любезная моя Маргарет давно была уже на том свете, две наших девочки умерли во младенчестве. И остались только мои любимые науки. С ними и со своим планом я и замкнулся в Глинках.
Мне нужно было, чтобы меня подзабыли и по другой причине. Недруги мои были еще живы, и в любой день могли меня изничтожить, как Меншикова, сосланного в тьмутаракань, в Березов. И новый император, не вступился бы. Петр Алексеевич меня за то позорное дело с финансовыми злоупотреблениями, в которое меня, дурня, как-то втравил неисправимый казнокрад Алексашка, простил, но дело-то не закрыл. И его могли в любое время открыть заново. Корю себя за ту дурость, каждый божий день корю! И еще припомнили бы, что мы с Борисом Шереметевым нарочно не прибыли на заседание Сената, на котором к смерти приговорили Алексея, сына Петра. Считай, государеву волю похерили! И тут Петр Алексеевич погневался, погневался, да и простил.
Итак, в Глинках… Иногда только собирал я здесь друзей попировать, да пошутковать малёхо. Из дворовой челяди выделялся жутко смышленый, рукастый и, слава богу, верный, Сенька Прачкин, сын моего денщика на военной службе; его-то я и приблизил к себе, а остальных отодвинул подальше, с глаз долой. И затеял я грандиозные дела. А наперво было: как летать? И с аеростатом это оказалось не так уж и сложно – инженерная задача».
Мне Брюсов аэростат был не очень-то интересен, но: «Тегпение, мой друг, тегпение, и наша щетина пгевгатится в золото», – как говорил Павел Кадочников в любимом фильме моего детства «Подвиг разведчика». Из-за фильма я и пошел-то в школу госбезопасности, считай, по пути моего киногероя. К главному надо было вести самозванца постепенно:
– Яков Вилимович, а зачем вы здесь были при полном параде, а не в обычной одежде?
– Так ведь миссия, друг мой, необычная, торжественная и прощальная.
– А почему так сложно, на аэростате?
– Так последний конь у нас подох.
– Скажите, а откуда брались всякие вымыслы и фантазии о вас?
– А ты, Юрий, отделяй зерна от плевел. К реалиям прилепляли всякие глупости (простодушная вера в чудеса – вечна); вот и легенды готовы. Меня это порядком веселило. Я ничего не делал, чтобы это прекратить, хотя мог бы в один день. Вот тебе один пример. Будто в Глинках я сделал железную девку, «Яшкину бабу», которая мне, якобы, прислуживала – вся дворня видела. На самом деле, девка была сделана из дерева, ее одели в женское платье, и могла она тайным рычагом делать единственное движение: когда мой гость наступал на половицу при входе, она сзади легонько била его по башке пуховой подушкой – только-то и всего!
– Здорово! – не удержался я. – А что-нибудь посерьезнее?
– Изволь. Наверно про мой воздушный корабль интересует? Будучи в Лондоне, за чаем при беседе с Ньютоном мы обратили внимание на ребят, которые во дворе развлекались тем, что пускали мыльные пузыри. Я и спросил: «А можно ли создать «большой пузырь», который бы мог переносить человека?» Исаак ответил мне: «Why not?» Он, хоть и англичанин, ко мне, шотландцу по крови, был очень любезен, прочитал мне небольшую лекцию и даже набросал рисунок. Расчет он посоветовал сделать по Архимеду. Велик ученый, Исаак! Загвоздка была в легкой оболочке и вяло горящем порохе для наполнения «пузыря» горячим газом. Кстати, я такой порох попутно обрел еще в Сухаревой башне, когда делал всякие с ним разные опыты. Мы иногда ночью прямо из окна башни палили репой из маленькой пушечки, испытывая каждый новый состав. Так и возник у москвичей «огненный дракон», который, якобы, прилетал ко мне в башню.
– Яков Вилимович, а как насчет заморозки пруда? Вот, что осталось в воспоминаниях людей, и я прочитал: «Однажды в летний день Брюс устроил в своей усадьбе торжественный съезд гостей. Был званый ужин, после которого их катали на прудах на лодках. А вечером был блистательный фейерверк. И вот под гром и блеск ракет он взмахнул волшебной палочкой, и – о, чудо! – гости увидали, что пруд превратился в ледяной каток, а гостеприимный хозяин приглашает их кататься на коньках».
– Одна из шуток, которые так любил Петр Алексеевич. То дело было не летом, а в мае, льда и снега и в помине не было. Мужики мне заранее вырыли квадратный прудик размером как две твоих комнатки. На дне веревками прикрепили плот, а на него из ледника натаскали льда, поверхность его хорошо выровняли да отшлифовали. Пока все глазели на фейерверк, мужики все веревки отпустили, «каток» и всплыл. Вместо воды в пруду был особый рассол для быстрого замерзания – вот и готов каток. Я встал на снегоступы, а вовсе не на коньки, и пересек его. Все только ахнули! Но тебя же не енти штучки интересуют. А как мы с Семеном дожили до сего времени? Про всякие там элексиры воскрешения мертвых и вечной молодости? Ни того, ни другого, молодой человек, не бывает, и никто оттуда, – он указал пальцем наверх, – еще не возвращался. Чушь все это! А не чушь – настоящая наука, согласно которой жизнь можно продлевать! О-о, далось это мне непросто, много лет положил, перелопатил сотни книг со всех концов света, перепробовал трав и настоек немерено. Благо, что у Семена мать была травница. И вот однажды от одной из них на три дня впал в летаргический сон. Знаешь, что это?
Я кивнул головой.
– И проснулся, словно помолодевшим… Нет, не так: энергичным, деятельным. Совершенствуя методу, удалось увеличить это состояние до месяца и боле, но элексир оказался лишь малой частью. Начать надо за пару недель, без водки, курева, обжирания. Спать надо ложиться с закатом в холодной спальне, а вставать в пять-шесть утра, проскакать несколько верст на лошадке, облиться холодной водой, и – к иконе. Молиться надо кратко, но горячо, как учил Иисус. И если почувствуешь плохой сигнал сверху, нечего и продолжать. И только тогда принимать элексир, причем шесть раз в день, строго по часам и в возрастающих количествах. Одновременно надо приблизиться к состоянию нирваны за счет усыпляющих индуистских упражнений – едва удалось найти их в книгах. Ты хоть слыхал о нирване?
Я кивнул, а, на самом деле, был сильно разочарован подготовительными процедурами, особенно огорчили упражнения для нирваны. И тут у меня возник вопрос к самому себе: это кем же надо быть? Без курева, напитков, сытного ужина, а еще молитва и нирвана. Я, кстати, нехристь, и обращение к богу от меня, наверно, там не примут. То есть нашему брату всё это неподъёмно. И остается чертово это снадобье. Хотя по «Брюсу» оно само по себе малоэффективно, но какой потенциал для оздоровления! Какие бабки можно нарубить при соответствующем подходе… только не ведаю пока, каким. Тут я поймал себя на мысли, что передо мной Яков Брюс, которому триста лет от роду. Это нормально?
– В ваш элексир трудно вериться.
– Справедливо. До 30 составляющих в него входит, некоторые из них есть только в Швейцарии, в горах; с этим я в Женеву к бургомистру обратился, о Лефортах там знали и помогли. Другие пришлось добывать в полях, лесах и болотах, мой Сенька в топях чуть не утонул. А теперь элексир закончился. Склянку с остатками ваши псы разбили при аресте.
– Но что-то осталось в месте вашего проживания? Если не остатки, то хотя бы рецепт. Вы его, надеюсь, помните?
– Сие есть великая сложность, и без своих записей я его повторить никак не смогу, никак.
– Хорошо, но где же они? В Глинках?
– Нет, не там, верстах в 50 оттеда. Когда созрел окончательный план, стало ясно, что ни в Глинках, ни в Москве, ни в Петербурге его не осуществить. А желание заглянуть в будущее стало навязчивым. И вот… Давай-ка остальное оставим до завтра, что-то быстро я стал утомляться.
– Вы, Яков Вилимович, с Лизинским не откровенничайте. А то уедут ваши секреты за рубеж. И не волнуйтесь за него, тюрьма ему только грозит, ничего более.
На том со своим собеседником мы расстались до завтра. Я же вызвал к себе для отчета Лизинского:
– Ну, что скажешь, Павел Генрихович?
– Ничего нового, все то же, то же…
– Да не мычи ты. Он - актер?
– Так не сыграть. Я думаю… я думаю, что… он – Брюс. Тот самый, настоящий. И не иначе, хоть зарежь меня!
– Пошел ты к черту. Или совсем с ума сошел? «Настоящий!» Я ведь посодействую, чтобы тебе срок накинули… Э-э-э. Впрочем, если узнаешь, где его нынешняя берлога, сразу ко мне.

ХХХ

Краткая справка о дипломатической службе,
Ништадтский мирный договор со Швецией.

Первые дипломатические связи завел во время Великого Посольства Петра в Европу. В 1721 г. совместно с Андреем Остерманом вел длительные и тяжелые переговоры со Швецией, во время которых в отличие от «гибкости» Остермана занимал бескомпромиссную позицию. В результате Россия добилась заключения Ништадтского мирного договора, чрезвычайно выгодного для России. Договор был ими же парафирован и ратифицирован Петром. Заключение договора отмечалось Петром как большой праздник.
Воспоминания Андрея Остермана,
Президента коллегии иностранных дел России,
о работе над Ништадтским мирным договором со
Швецией (представляемые)

«Решение назначить Якова Брюса ко мне в пару для переговоров, принятое Петром, меня и удивило, и расстроило. Яков Вилимович – человек заслуженный, очень умный, трудолюбивый, исключительно исполнительный, за что я его искренне уважаю. Но опыта в дипломатии у него нет. Во время поездок по Европе наладил он кое-какие связи по этой линии, но и только. Нельзя же принимать требования о капитуляции крепостей за серьезные переговоры на высоком уровне: или сдавайся, или будет штурм.
Еще знал я, что он неуступчив, иногда бывает горяч. Слыхал я о его стычке со всесильным в Москве Федькой Ромодановским. А вот это уже – не дело. Нам же понадобится гибкость, умение лавировать, где-то уступить, где-то надавить. Я понял, что это останется за мной. А что за Яковом? Я с тоской предположил, что будет у нас Яковом не согласная работа, а, полный раздрай. Не к добру, от императора нам бы влетело по первое число.
И как же я ошибался, как же Петр Алексеевич был прав и прозорлив! У нас сложился славный дуэт. Уж не знаю, сам ли Яков правильно понял свою роль, или Петр ему ее вменил, только вел он себя чрезвычайно умно и выдержанно. В первичных обсуждениях в детали не лез, помалкивал, предоставлял мне предлагать то да сё или рассматривать предложения шведов. Зато был он очень внимателен к главному. Когда же все готовились к согласованию по тому или иному вопросу, он грозно говорил: «Нет, этому не бывать! Никогда!», и нам приходилось откатываться назад. Правда, бывало и неохотное: «Да». Так мы изматывали шведа. Это не было его прихотью, а отражало позицию Петра, и меня вполне устраивало. Так торговались мы несколько месяцев, и наконец зашли в тупик. И тут Брюс пропал! Оказывается, двинул он на линию боевого соприкосновения и, несмотря на перемирие, своими пушками напомнил шведу, кто в войне победил. Дело сдвинулось с мертвой точки. Нам тогда еще здорово повезло, поскольку Карл пару лет назад был убит шальной пулей при осаде какой-то крепости у норвегов.
Так, через полгода от начала работы договор сладился на наших условиях, мы с Яковом его подписали, а следом утвердил и Петр. То же сделали главные шведские переговорщики и новый король.
Мы не ожидали, что это станет невероятным достижением, славной победой. Нас встречали как героев, а Петр устроил грандиозный праздник с салютом и фейерверками. Нас же он осыпал наградами и дарениями».

ХХХ

Допрос № 4, а вернее, продолжение рассказа.
– Прежде, чем вы продолжите вчерашнее, Яков Вилимович, скажите, а зачем вы прорывались в Министерство обороны, Академию наук и Министерство иностранных дел?
– Путешествуя по Москве, меня приятно поразило, как город трепетно относится к нашим военным победам: над французом (Триумфальную арку воздвигли), над немцем, в честь Куликовской победы есть церковь. А вот, как взяли шведа, нет ничего. 20 лет с ним бились, была Полтава, были другие славные виктории. А героев тех побед, москвичей, моих друзей, словно забыли.
– Напрасно вы так. В музеях есть, в книжках, в школах учат. Несколько фильмов сняли. Школьники знают, что Брюс был пожалован чином генерала-фельдмаршала, графским титулом и был мозговым центром при Петре, и как прославилась ваша артиллерия в полтавской битве, – приврал я о наших со школьниками познаниях. – Послушайте, что я вчера нашел о Брюсе; это от испанского посла при российском дворе в 1727-1730х годах герцога Лирийского, ему врать было незачем: «Он служил с величайшим отличием, и Петр Первый очень уважал его; одаренный большими способностями, он хорошо знал свое дело и русскую землю, а неукоризненным ни в чем поведением он заслужил общую к себе любовь и уважение». Лесть всегда полезна, и, судя по тому, что мой собеседник примолк на минутку, задумался и слегка задрал нос, она подействовала. А на кого бы нет?
– Занятно, однако. Помню герцога, толковый мужик был. Значит, не зря, не зря я…– пришел в себя мой собеседник. – А касательно фильмов Павел Генрихович, объяснил мне, что такое кино; не очень понятно, как все это работает, но в целом... В Академии наук я хотел узнать, что сталось с моим завещанием: с богатой библиотекой, лабораторией и малой кунсткамерой?
– Можете не волноваться, я поинтересовался за вас, всё принято на баланс как особо ценное, содержится в полной сохранности и востребовано.
– Слава богу! Президенту иностранных дел хотел рассказать о Ништадтском мирном договоре со шведом. Не все вошло тогда в наши с Андреем Остерманом отчеты. Полезно было бы.
– Действительно полезно, – согласился я. – Ну, а теперь продолжим. Как же вы ваш главный план осуществили? Обещаю вам, что все, что вы мне расскажите, будет строго конфиденциально.
– А-а, таиться мне уж нечего. Чувствую скорый свой конец. Для начала я дал вольную своему верному слуге, Семену, и на его имя купил полуразрушенную и брошенную усадьбу у черта на куличиках. Митрофанова Елань называется. Ее хозяин был безмерно счастлив продать забытую богом «дряхлую старушку» – вокруг леса и болота, зимой не доедешь, да и летом, как повалится старый лес, так только пешком. Семен привел из соседней деревни двух мастеровых, они быстро привели в порядок три комнаты для житья и пару - во флигеле для лаборатории. Туда постепенно мы и перевезли из Глинок все необходимое. После этого мы с Семеном разыграли мою смерть, якобы, случившуюся по дороге в Питер; время от времени мне все же приходилось туда ездить по делам. В Глинки Семен привез мое «тело» уже в заколоченном гробу, в котором на самом деле пребывала деревянная «Яшкина баба» – я уже рассказывал о ней, а также мое прощальное письмо насчет похорон. В Москве гроб поместили в фамильный склеп у кирхи святого Михаила, рядом с Маргарет. В случае провала моей затеи я бы просто сообщил об очередной своей шутке, на этот раз не смешной, а очень жестокой. Семке было велено сказать, что барин, мол, ранее умом совсем тронулся. За всей церемонией я наблюдал из вне кладбища, из крытой повозки. Она стояла в рощице, невдалеке. Я завернулся в плащ, пониже надвинул треуголку – не хватало еще быть узнанным. Был слякотный апрельский вечер 1735 года…
«Надо же и месяц, и погоду помнит, чертяка!», – в очередной раз удивился я.
– Из ворот погоста первыми вышли генерал-губернатор Москвы – соизволил все-таки уважить – и еще кое-какая знать, расселись по своим каретам и разъехались кто куда. За ними шел народ попроще: по большей части военные ветераны в стареньких сюртуках – некоторых, мне кажется, я признал по прошлым военным делам, а также прочий разношерстный люд. Не обошлось и без зевак. Прыгнувший в повозку Сенька рассказал, что среди них выделялся видный мужик, похоже, из торгашей. К нему жались его слушатели. А он, не таясь, убедительно внушал им: «Тоже мне похороны… Закопали кого-то для отвода глаз. Но мы-то знаем, что тот, колдун бессмертный, улетел куда-то на своем воздушном корабле. Не впервой ему… Вот увидите, вскоре вернется назад…» Испуганные старушки при этом крестились: «Избави бог!» Смех, да и только! Семен меня наконец-то успокоил: «Все гладко прошло, барин». И мы погнали в Митрофанову Елань, заночевали в дороге, я к ентому с военных походов привычен.

ХХХ

Краткая справка о научной деятельности
С молодости и до последних дней не оставлял научную деятельность. Во время первого азовского похода составил подробную карту местности, которая помогла в дальнейшем. Был соавтором массово отпечатанного «Брюсова календаря», состоявшего из справочной и прогностических частей. Написал первый в стране учебник геометрии, составил русско-голландско-русский словари, редактировал научные издания, переводил труды ученых. Во время Посольства Петра в Европу встречался с Ньютоном для обсуждения научных вопросов. Провел множество разнообразных химических опытов. Свои 1500 томов научной и справочной литературы, собранную «малую кунсткамеру» и свои труды завещал Академии наук, что и было исполнено.

Обмен мнениями между Петром и Брюсом
в пещерах Киево-Печерской Лавры
(подлинный эпизод из архивов Петра,
слегка «очеловеченный»)

Петр: – Вот, Яков, голова твоя, набитая знаниями, смотри: мощи святых-то – нетленные. Чудеса! Что скажешь?
Брюс: – Вовсе нет, ничего удивительного. Все дело в особых здесь условиях воздуха: круглый год – постоянные низкие влага и температура, а также и редкая чистота. Сюда не стоит со множеством свечей заходить, копоти нагонят. Потому и нету разложенья. Может, еще крепкое строение их тел при жизни: может, также мази разные применены. Но все это еще надо исследовать.
Петр: – Да, ну тебя к черту, все тебе надо исследовать, рассчитать, из книг выведать. Нету в тебе нашего духовного начала. Как тебя только земля русская терпит?
Брюс: – Так я ж русский и есть, шотландец из Немецкой Слободы.
Петр: – Вот, что русский-шотландец-«немец», пойдем-ка наверх, отведаем там хохляцкой горилки, и ты по новой мне расскажешь, что тебе о сем известно.
Брюс: – Охотно, Петр Алексеевич. Читал я в умных книгах, что именно горилка способствует лучшему пониманию. А вот вода – нет. Еще Омар Хайям говорил: «Я воду пил однажды, она не утоляет жажды».
Петр: – Так поспешим же, друг мой. И про Хайяма расскажешь заодно, кто такой.

ХХХ

Продолжение рассказа «Брюса» в СИЗО:
– И зажили мы с Семеном на новом месте как отец и сын. Не подкопаешься. Редких гостей и охотников мы встречали столь неласково, что заходить к нам им больше не хотелось.
– Это как, жить без документов, паспортов?
– Почему это – «без»? Проще простого. Сенька покупал фальшивые у цыган. Только в последний раз не удалось ему, потому как табор из обычного их места переехал куды-то.
– А лесники, что, вами не интересовались?
– А как же. Только у нас с Семеном был отвар, который мы добавляли в чай или водку, и от него память или желание попробовать его вновь отшибало напрочь. Вот и отставали.
– Фамилию какую в документы вставляли, не Брюсовы ли?
– Догадливый ты, Юрий… Однако к делам нашим. Вскоре моя «МаргаретЪ» была готова, и метода много раз опробована. Впрочем, аеростат оказался почти нами не востребован – так, игрушка больше. Куды на нем полетишь без последствий со стороны? Сожрали бы к черту. Поэтому иногда по ночам летали для развлечения, недалёко.
– А место, Митрофанова Елань, так сейчас и называется?
– Не знамо это мне. Скорей всего только в архивах можно найти. Мою методу мы с Семеном по очереди стали применять. У меня получалось «засыпать» на месяц, полтора, а у Сеньки – меньше месяца, поскольку без моего пригляда шастал он по местным городкам по делам, ну, и по девкам и кабакам. Я же, если и выезжал куды, то только для того, чтобы узнать новости о житье-бытье в государстве моем, накупить книг, газет. Многое только расстраивало или совсем непонятно было, так что скорее домой хотелось к своей лаборатории и книгам. А метода оказалась столь успешной, что мы так и доползли до этого времени, к своему удивлению. Но всему когда-то приходит смертельный конец, и он над всем и всеми властен.
– И что же дальше?
– Задуманное от ентого прилета я почти закончил, хотелось бы домой, но, вот, у вас застрял теперя. Надолго ли, навсегда?
– Не расстраивайтесь Яков Вилимович, чего-нибудь для вас мы придумаем. Спасибо за ваш рассказ, и до завтра.
– Нет, постой. Вот, что я хотел тебе сказать, Юрий. Ты, пожалуй, единственный, кто меня может выслушать и понять. Ведь ты многое обо мне узнал.
Это было так неожиданно. Я было обрадовался, полагая что сейчас-то и прозвучит самое главное. Я ошибался. И тем не менее, оторваться от его исповеди я не смог – исповеди, а не рассказа.
Вот эти откровения:
– Теперь на закате жизни я буду предельно честен. Путь мой шел словно на двух параллельных дорогах. И первая оказалась главнее второй, по ней топал я лет сорок, начиная от потешного полка Петра до смерти императора. Свернуть с нее я не мог, не смел, не имел никакой возможности. Это было бы против всех моих убеждений. Отцово наставление, семейные традиции, шотландская кровь, понимание долга и достоинства, наконец, дружба с великим человеком, Петром Алексеевичем, которому я всем обязан. И были эти сорок лет отданы военной и государевой службе. Господи, как я страдал, исполняя многие свои обязанности и поручения. Требовалось напряжение воли и всех сил. Да, что ж лукавить: получил я к своим 55 годам все, о чем только может мечтать человек моего круга. Богатство, слава, уважение императора и двора (а также зависть и злоба коллег– а как же без этого? Но и подтверждение моих заслуг), любовь настоящих друзей и даже семейное счастье с любимой моей Маргарет, рановато, к сожалению, ушедшей ко Господу нашему. В целом же – жизненный триумф!
Но… С юности неудержимо влекло меня на вторую дорожку. И лишь изредка удавалось на нее перескочить. Наука, ее загадки, открытия! Ты бы знал, какое счастье я испытал от бесед с Ньютоном. С какой радостью вел я переписку с другими светлыми умами Европы, руки мои тряслись, вскрывая письма от них. Любую свободную минуту меня бросало к любимому делу. Я много хитрил, совмещая службу с ним. Но лучшие годы, когда можно было бы отучиться в каком-нибудь университете, когда голова свежа и в нее приходят дельные научные мысли и открытия, эти годы оказались поглощенными другим. Со смертью Петра все сложилось так, что я получил возможность запоздало предаться своей страсти. Что я без всякого сожаления и сделал. И даже теперь беседы с уважаемым Павлом Генриховичем – словно бальзам мне на душу. Смешно осознавать, что пойди я по «малой» дорожке, не видать мне было бы ничего из того, что я приобрел трудами своими на основном пути. В переписке с учеными звучали жалобы на их неблагополучное положение, на нехватку средств на исследования и опыты. Знавал я и случаи, когда кто-то из них кончал жизнь свою и вовсе в нищете. И вот меня тревожит мысль: а если бы мне дана была вторая жизнь, повторил бы я свою или предался бы новой? И не знаю я, что мне самому себе ответить. И горечь остается на душе.
Вот так друг мой, Юрий.
Все эти стенания мне были, по большому счету, ни к чему. Я только одергивал себя, чтобы не забывать, что рассказ этот ведет со мной талантливый и подкованный по теме фантазер.
Я опять не спал полночи, не зная, как мне быть. Сроки дознания закончились, выручала несознанка псевдоБрюса. Самое простое – упечь его в психушку, быстро закрыть дело этого псевдоактера и в выходные двинуть в берлогу Брюса за рецептом элексира. Но «Яков» не дурак, небось спрятал так, что одному не найти. Что же, весь дом и пол леса там перелопатить? Да еще этот Семен; наверняка сам постарается добыть, и ему сподручней будет. А может, передо мной дальний-дальний родственник Якова Брюса, добравшийся до его завещания, дневника или бумаг с секретами или просто прощелыга, которому повезло? Но как быть с его выкрутасами в Москве, зачем они ему? Что-то не вяжется. А вдруг в Митрофановой Елани где-нибудь в чулане в ящике стола просто лежат бумаги Брюса с рецептом элексира? А если просто доложить начальству? И тогда в Елань наедет бригада сыскарей, и мне останется только пшик. А «может», а «вдруг», а «если»? – чего только не приходит в башку. Я положился на утро, которое мудрее ночи.
Утро оказалось мудрёнее ночи. Но я решился для начала «на психушку», это даст мне время на принятие дальнейших решений. Действовать надо было без задержек, потому что первое, что я получил, был неслабый втык от начальства. Поэтому я сам договорился с «Сербским» институтом. Памятуя о полученном нагоняе, решил, что лучше сам побыстрее доставлю «Якова» в больницу, без сопровождающего. А то еще взбрыкнет по дороге мой «Брюс». А мне нужно было еще выведать у него главное.
– Да, он смирный, – уговаривал я ребят из конвоя. – И мы с ним подружились.
– Не положено, – получил я в ответ.
На это я продемонстрировал им наручники, и они-то и решили дело.
– Тогда кого-нибудь из своих возьми.
– Угу.
В «Лефортовском СИЗО» выдать мне задержанного под расписку согласились (бумаги были выправлены о-кей: мол никакой опасности тот не представляет, а подозрения в совершении антигосударственных преступлений оказались ничтожными). Мы сели в мой «Хёндай». Поколебавшись, не стал я надевать на «Брюса» наручники – не хватало только испортить с ним отношения.
– Знатная самоходная карета, только тесновато здесь, шпага будет мешать, – «Брюс» был неисправим, работал без проколов. – Куды теперь?
– В больничку поедем. Там вас посмотрят, подлечат – вы же сами жаловались на свое здоровье. А я вас там буду навещать. Хорошо?
– Зряшные старания, Юрий. У меня к вам просьба: не знаю, что со мной станется дальше, а мне бы еще раз, может, напоследок, глянуть на места моего детства и юности, где был мой дом. Поехали через Гороховое поле.
– Хорошо, – только я забыл, как оно нынче называется.
– Ну, там рядом институция «авиаторных» материалов и церковь еще.
Я вспомнил, где это; надо было дать лишь небольшой крюк, и я не заупрямился.
На Гороховом поле он вдруг вскрикнул:
– Стой-ка, стой!
Это было прямо перед входом в церковь.
– Зайдем, Юрий? Мне бы помолиться в храме напоследок, хоть наскоро.
Я не смог ему отказать и в этом святом для него деле и отворил защелку двери. У входа в храм стоял здоровый лохматый мужик в неопрятной одежде. Со словами: «Барин, это вы? Наконец-то!» он бросился к вышедшему наружу «Якову», согнулся перед ним в глубоком поклоне, поймал его руку и поцеловал ее. Я не успел сообразить, кто и что, только выскочил из машины. Двое обнялись, «Брюс» что-то прошептал своему знакомцу на ухо, и тот вдруг набросился на меня, фиксируя мои руки за спиной. «Яков Вилимович» ловко снял с его рубахи веревочный пояс и завязал им мои запястья. Они засунули меня назад в машину. Все это не заняло и минуты.
– Прости, Юрий, но мне не до гошпиталя. Мне нужно долететь до дому, услышал я от своего подопечного.
С тем «Брюс» и, очевидно, каждый день дежуривший у храма «Семен Прачкин», а это был, конечно же, он, поспешно скрылись во дворах по направлению к Яузе. А для меня это был конец всему. О погоне не могло быть и речи: пока я выпутывался, пока соображал, что и как, пока разобрался, что беглецы, очевидно, пересекут речку по горбатому мостику, а там ищи ветра в поле… Всё, финиш!!! За это у Лаврентия Павловича ставили к стенке!

ХХХ

Краткая справка о последних годах жизни.
Смерть. Легенды и мифы. Память.
С полной отставкой в 1725 г. будучи уже несколько лет вдовцом жил в уединении в своем подмосковном имении Глинки. Две его дочери умерли в младенчестве. Основное время посвящал любимым наукам. Генерал-фельдмаршал, граф Яков Вилимович Брюс скончался в апреле 1735 г. в возрасте 66 лет в подмосковных Глинках и был похоронен в фамильном склепе у кирхи Святого Михаила в Немецкой слободе. (Примечание: эта официальная версия о кончине противоречит тем находкам, которые описаны в настоящем произведении). Еще при жизни его личность обросла огромным количеством мифов, легенд и небылиц: он и колдун, и чародей, и астролог, и чернокнижник, и алхимик, и пилот некоего воздушного корабля, и обладатель элексиров воскрешения покойников и вечной молодости и все такое прочее. Некоторые из них дошли до наших дней. Правдивым представляется лишь некоторое его участие в масонском кружке Лефорта. Память о Я. Брюсе на его малой Родине, в Немецкой слободе никак не сохранилась, а в столичном Брюсовом переулке жили его родственники.

Разговор Я. Брюса с полковником Федором Гордоном, сыном генерала Патрика Гордона, первого командира юного Брюса и его близкого друга по жизни.
Этот приватный разговор состоялся незадолго до отставки Я. Брюса.

Федор Гордон: – Дядя Яков, я восхищен, как вы провели церемонию прощания с императором!
Брюс: – Друг мой, поверь, это было несложно.
Федор Гордон: – Нет, уж, позвольте мне самому судить о том. И что же будет теперь, когда императрицей определена Екатерина? Разве она хоть капельку ровня мужу в делах государственных?
Брюс: – А теперь мне поручено провести церемонию возведения ее на престол. А как проведу, уйду в полную отставку. А Катенька – она… сам знаешь. Будет она вскоре веселится, закатывать балы, пить вино, к коему она так охоча, и ничего не делать. А делишками, но не делами, будет ворочать Алексашка Меншиков и иже с ним. Конец настал, Федор, переустройству во благо родине нашей. Эх, Петр Алексеевич, Петр Алексеевич… Нет, конец моим государевым заботам.
Федор Гордон: – Да, вы что, дядя Яков? Какая еще отставка? Вы в полной силе, вы в полной славе, к вам всеобщий почет и уважение. Вы знаете, чего хотел, что затевал Петр. Нам нужно исполнять его завещание.
Брюс: – Решено, мой друг. Вот увидишь, Екатерина Алексеевна не станет уговаривать, и слова не скажет. Такие, как я, ей боле не нужны.
Федор Гордон: – Что же вы намерены делать? Да, что бы вы не делали, все будет одной большой ошибкой.
Брюс (после долгого раздумья): – Науками своими любимыми заниматься буду. Может, все прочее в моей жизни было одной большой ошибкой. Петр Алексеевич ценил науки, и знал от них пользу для государства, хвалил меня за них. Вот и постараюсь на этой стезе. Хотя много времени для них утрачено.
Федор Гордон: – Ах, дядя Яков, дядя Яков…

ХХХ

Конец дневника Ю.Ф. Ромоданова.
Наутро в «конторе», еще не успев написать рапорт об увольнении, в сводке о вчерашних происшествиях по Москве я нашел следующее: «Поздним вечером с территории бывшего завода «Серп и молот», ныне заброшенной, по свидетельству двух очевидцев в небо, якобы, поднялся аэростат, который скрылся в восточном направлении. Информация проверяется.»
Плюнув на все, я поспешил к своему авто, чтобы ранее сбежавших аэронавтов добраться до Митрофановой Елани. Убежище «Брюса» и «Семена» нашел не без труда, помогла трасса строительства ЛЭП. Наконец через день, уже к ночи состоялось то, чего я так терпеливо дожидался в машине: к «усадьбе» стал приближаться аэростат. Он как-то неуверенно покружил над домом, очевидно, выбирая место для посадки, и вдруг оболочка начала схлопываться, накрыла гондолу и вспыхнула; пламя охватило весь аэростат, его понесло вниз и вбок, прямо на дом, и он врезался в него. Трухлявая крыша занялась мгновенно, пламя быстро распространилось на стены и пошло также внутрь. Я растерялся. Да и что я мог сделать? Спустя пару минут из пламени, шатаясь, вышел человек в горящей одежде. Он рухнул на месте, закружился по траве, гася огонь. Я помогал ему, как мог; он орал и дергался, но мы в конце концов справились. Я вызвал по мобилке скорую. Спасенный оказался «Семеном Прачкиным». Он то отключался, то приходил в себя, и я улучил момент, чтобы прояснить ситуацию. Вот его последние слова:
– Мы с барином летели, летели, пока запас пороха не стал быстро убывать, мы сбросили почти весь балласт. А тут еще Якову Вилимовичу стало плохо, и он велел приземлиться; мол, хочу побыть на земле. Мы сели, я положил хозяина на травку, и он приказал мне лететь домой одному. И указал направление. Теперь гондола сильно разгрузилась, ветер был хорош, и этого должно было мне хватить. «Принеси мне только бутылку воды из корзины, там сбоку припрятана, и немного харча. А сам отправляйся. Иначе этот подлец Ромоданов (из «песни» слов не выкинешь – не верил, значит, он мне) там разорит всё до последнего бревнышка… Я знаю, как добраться до дому», – еле слышно сказал он мне. Мои возражения были впустую. Я не посмел его ослушаться. Для меня Яков Вилимович был и хозяином, и отцом, и богом, я любил его безмерно. Он на триста лет продлил мне жизнь.
– А где это с ним случилось, где?
– На полянке какой-то. Я не знаю.
– А где его рецепт элексира?
– Не ведаю того, ты не найдешь, ни за что. Теперь уж точно.
– Ну, что же ты?.. – И я чуть не заплакал с досады. Все мои хлопоты и надежды сгорели дотла вместе с логовом Брюса. – Как же тебя угораздило?
– Только барин мог хорошо справляться с этим чертовым порохом, парусами и выбором направления… О-о-ох, – тяжко застонал и захрипел он, все его тело передернула сильная судорога, и он умолк навсегда.

Два эпилога
Эпилог первый.
А что же с Ю.Ф. Ромодановым? Из ФСБ его изгнали с позором как не справившегося с простым заданием, проявившего самоуправство и упустившего задержанного.
Теперь он позиционирует себя прямым потомком славного рода Ромодановских. Его можно увидеть по телевизору в передачах типа «Очевидное и невероятное». Они очень популярны у романтических девочек и мальчишек, а также у бабушек возраста 70+. Его воспоминания изобилуют эпизодами, почему-то не вошедшими в его же собственный дневник. Кроме того, он прекрасно трактует многочисленные легенды и вымыслы о Брюсе. Свои выступления он неизменно заканчивает угрожающими словами: «Вот увидите, еще прилетит к нам вечно молодой Яков Вилимович!» Юрию Федоровичу прочат карьеру ведущего одной из подобных программ.
В магазинах можно купить энергетик «Элексир Брюса» производства компании «Ромо», он популярен у подростков.

Эпилог второй.
15 сентября 20ХХ года в Вестнике «Московские события и сенсации» появилась заметка.
«Вчера ранним утром к набережной Яузы возле Лефортова моста причалила лодка. Мужчина в странной робе и ботфортах по закинутой на ограду веревочной лестнице забрался на берег, прошел по боковому входу в парк, остановился у беседки с бюстом императора Петра Первого, обнажил голову и громким шепотом прочитал выгравированное на пьедестале: «Труды моего Миниха сделали меня здоровым. Я надеюсь некогда ехать вместе с ним водою из Петербурга в Москву и выйти на берег в Головинском саду». К этому он добавил от себя: «Вот, я тоже здесь, Петр Алексеевич!».
Примечание. Разъяснение историков: здесь «Миних» – это сокращенное от «Мин Херц», что значит «Мое Сердце»; так особо приближенные к императору Петру часто обращались к нему».

ХХХ

«И кто же этот, из лодки?» - спросит Читатель.
«Мм-м, э-э-э…» - последует ответ.

КОНЕЦ
(ли?)