КАПЛИ БОЛИ (глава из повести "Роман в интернете")

                                               

Капли боли
(Глава из повести «Роман в Интернете»)
Да, я растоптана, оплевана, почти уничтожена… Такое прочесть про себя в журнале! Спасибо, что хоть фамилию мою не назвал этот очень умный критик! Пусть, кроме меня, никто не знает, что это я — такая безграмотная, «начинающая писательница в возрасте»… И некому поплакаться, кроме Лямурки. Но у той своя боль. Она лежит пластом. Видно, что каждое движение причиняет ей страдание. Как и мне. Но мне лежать нельзя. Мне нужно спешить в редакцию и, помня о том, что у меня самой «проблемы с запятыми», править тексты людей, пишущих в нашу газету. Эх, знала бы главный редактор, кого она уговаривает идти к ней на работу! Но я должна выполнить данное мной обещание и поработать у них, пока они найдут на это место человека. Я, конечно же, не останусь в газете! Господи, как тяжело видеть людей, говорить с ними, когда в душе такая боль! Когда же закончится рабочий день, и я смогу остаться наедине с собой, с острыми шипами в моем сердце?!
А дома еще тяжелее. Немного отвлекает забота о Лямурке. Приласкать, покормить, сделать обезболивающий укол. Бедненькая, глупенькая моя кошка! Зачем ты полезла к той соседской собаке? Что, мало тебе своих? Захотелось еще и ее приласкать? Я знаю, как ты любишь собак. И наши это знают, терпят, когда ты обхватываешь их морды лапками и вылизываешь им носы. Но ведь то – чужая собака! Глупенькая, глупенькая моя Лямурка! Вот ты и поплатилась за свою доброту и открытость…
А чем бы мне обезболить свою душу? Зачем я-то полезла в тот журнал? Зачем мне это было нужно?! Но коль полезла… Захотелось подарить свой роман городу, с которым связана моя юность, который люблю, по которому тоскую уже двадцать лет. Конечно, я «в возрасте» — сорок пять! Обрадовалась, что увидела такой красивый и интересный журнал в дорогом моему сердцу Красноярске. Поделилась с ним романом о своей молодости и студенчестве. А мне — «у вас проблемы с синтаксисом. Разумеется, есть редакторы, есть корректоры, но они требуют денег. Вам это нужно?» А у самого критика в его статье я обнаружила проблемы с орфографией. Наверное, понадеялся на собственные силы, не стал обращаться к помощникам. Он же заместитель главного редактора журнала! Правда, по маркетингу… Но это неважно! Главное, мне сейчас очень плохо, очень! Кажется, что меня побили, помяли как Лямурку. Все болит — голова, тело. Неужели это так душа ноет, а везде отдается? Мои «домашние», три собаки, понимают меня и стараются не напоминать о себе лишний раз. Поели, быстренько выгулялись и тихонько сидят в своей комнате. Делают вид, что спят. Но я-то знаю, что они чутко ловят каждый звук с моей стороны. Ох, ребята, простите — мне сейчас не до вас. Мне надо лечь, хоть чуть-чуть забыться, чтобы строки этой статьи не стояли у меня в глазах, я не слышала этого насмешливого противного голоса. А может, он не так уж плох и противен? Может, там все правильно? Может быть… Но мне от этого не легче. Надо «переболеть» этим. А лучше всего это сделать во сне. Нужно спать, спать!
Я с трудом забываюсь в полудреме. Душа и там болит. Голова в каком-то странном состоянии — кажется, что ее заморозили. Она словно в ледяном прозрачном шаре. Мне холодно оттого, что лед потихоньку сковывает всю меня. Я замерзаю? Но, говорят, что замерзать страшно и больно только сначала. Потом впадаешь в приятное сновидение. Так и я впадаю, впадаю… Я слышу музыку. Что это? Что за звуки, отрывистой капелью проникающие в самое сердце? Да это же Паулс, «Капли боли»… Да, больно мне, больно! Значит, я еще не до конца замерзла, еще чувствую что-то…
И вдруг я вижу глаза своего прадеда Хмелевского. С той единственной старинной фотографии, которая у меня осталась. Его умные, тронутые легкой усмешкой глаза, отчего тоненькие морщинки лучиками расходятся к вискам. Он все понимает! Потому что не раз испытывал такую боль в своей жизни. И замерзал он так же, как я. Почти так же. Я знаю, что его вывели в декабре тридцать седьмого на плац Новосибирской тюрьмы. Мороз под тридцать. В чем он был одет? Да какая разница? Вряд ли у заключенного была шуба. Я слышу, как какой-то мерзавец, чувствующий себя властителем человеческих жизней, с ухмылкой говорит моему прадеду: «Ну, пан, коль ты такой горячий, то давай, остудись немного. Как остынешь, скажи, что ты понял… Ты такой же, как все здесь, враг народа! Ты вредил рабочему государству, травил лошадей. Считаешь себя выше, умнее других? А ты просто говно, которое нужно отмыть и сделать человеком, как все другие, в нашей стране! У нас все одинаковые, запомни!» Дальше я слышу команду: «Включай воду!» И захлестали капли сильного напора струи из шланга. Кажется, некоторые из них замерзали, еще не долетев до моего прадеда Антона, падали на брусчатку остекленевшими шариками. А он стоял, скрестив на груди руки, словно прикрывал свое сердце от стужи. О чем он думал в те минуты? О том, что почти все сказанное этим мерзавцем — ложь? Что не мог он, всю жизнь любивший больше всего на свете женщин и лошадей, причинить им вред? Наверное, сначала не верил, что воду скоро не перекроют. И потому мелькала мысль — воспаление легких ему обеспечено. Как ветеринар, который зачастую помогал и людям избавиться от хворей, он понимал, что это серьезно, что в тюрьме ему вряд ли удастся справиться с этой болезнью. Прожил он уже немало. А что повидал в этой жизни? Повидал немного, хотелось бы больше… Только в холодных северных краях и пожил – Омск, Иркутск, Красноярск. До Сахалина доехал… А вот до своей родной Польши, про которую так много рассказывал отец, Викентий Хмелевский, сосланный после восстания в Сибирь, так и не удалось добраться. Но порядок, заведенный отцом, свято хранил в своей семье. Следил, чтоб и младшие братья не нарушали завещанного родителями. В их роду Хмелевских из поколения в поколение передавалось два имени — Антон и Викентий. Ими называли первенцев. Он был Антоном Викентьевичем и старшего сына назвал Викентием. Спасибо Богу и его Тосечке, первым родился парень. Потом две дочери. И снова сын — Генрих. Эти родились еще до революции. А вот Бригида — после. Жена не хотела называть ее нерусским именем. Уговаривала дать имя попроще, будто боялась, что оно повредит девочке в жизни. Но он не мог предать свой род, свою нацию. Они поляки! Все дети знали язык предков — он строго следил за этим. Требовал, чтоб они обязательно играли на нескольких музыкальных инструментах, побольше читали, участвовали в самодеятельных театрах. Какая разница, что на театральные подмостки они всходили какими-то синеблузниками? Что ж, времена другие, другие нравы... Главное — быть близкими к искусству. Оно не дает очерстветь, замерзнуть душе.
… Я слышу «Капли боли». Раймонд Паулс за роялем. Он играет. И в своей манере иногда слегка отстраняет правую руку от клавиатуры, трогая пальцами ладонь. Сейчас мне кажется, он проверяет, не замерзли ли пальцы, не онемели, смогут ли еще играть? Могут! Дай Бог, чтоб еще долго могли!..
А мой прадед? Под какую музыку в душе замерзал он? Когда понял, что воду не выключат, потому что он не сдастся, не откажется от того, что Хмелевский Антон Викентьевич — польский шляхтич, дворянин, как бы ни пытались уничтожить в нем это за долгие годы. Наверное, он слышал песни своего народа. Потом — Шопена. Этюд «Революционный». Как хорошо, что российские революционеры тоже любили его! И в Советском Союзе часто можно было слушать по радио этот гимн польским повстанцам. Но что это? Свободолюбивые звуки сменяются нежностью шопеновского Ноктюрна. Рояль, на котором играет отец… Потом, в Красноярске, в доме купца Смольникова он еще раз услышал эту музыку. Играла юная Ксения, дочь Василия Смольникова. Антон сразу же влюбился в эту кроткую девушку, которая и головы не поднимала, чтоб он не видел ее синих глаз. Но он увидел и не мог уже уехать из этого дома, не сделав ей предложения. Он знает, сколько слез пришлось пролить его юной невесте, прежде чем согласиться стать его женой. И не потому, что он был не люб ей. Нет! Просто надо было сменить веру, чтобы обвенчаться с ним. А от веры отказаться, все равно, что от родной матери… Но Ксения Васильевна Смольникова стала Антониной Хмелевской. И всю жизнь, сияя своими лучистыми, любящими, добрыми глазами, следовала за мужем. Знала, что его очень любили многие женщины, в душе, конечно, страдала от этого, но и гордилась им. Она прекрасно понимала всех, влюбленных в ее Антуся — ведь он самый лучший и красивый! Да, увлекающийся человек. Но очень честный и порядочный. А Антусь и вправду, нашептывая ласковые слова очередной пассии, не забывал сказать ей о своих детях и жене. Пусть сами делают выбор… Они и делали. Ни одной женщины в своей жизни он не обидел. А жене говорил: «Ты, Тосечка, рожай, рожай! Я только крепче буду любить тебя!» И любил…
А вот в Новосибирске, куда его отправили на курсы, встретилась одна женщина, напомнившая Антону молодую маму. Ольгу абсолютно не смущало, что была она почти на двадцать лет его моложе. Решительная, горячая! И при этом столько нежности было, чувственности, возвышенности. Все в ней восхищало, покоряло собой. А может, просто весна неожиданно и не вовремя ворвалась в его осень?.. Ольга уговорила Антона перебраться с Сахалина поближе к ней. Обещала ничем не беспокоить его семью. Только бы изредка видеться с ним. Вот уж поистине: «Мы правим миром, а нами — женщины»! Не устоял. Собрали нехитрый скарб и поехали в Новосибирск. Старший сын Викентий к тому времени жил самостоятельно, женившись на большеглазой красавице в Иркутске. А у Ольги родился сын. Назвала его Виктором. Никогда не видел Виктор Антонович своего родного отца. Может, тот человек, который был мужем его матери, и оклеветал Антона Хмелевского? Теперь уж не отыскать истины.
… Капля за каплей проникает в тело, и тут же замерзая, сковывает его льдом. От этой ледяной оболочки, покрывающей Антона Хмелевского, ему становится теплее, теплее… Уже нет сил сопротивляться приближающемуся сну, вечному покою. Да, — поляк, и дети — поляки! Еще Польска не сгинела! Это как завещание отца. Но, Езус Мария, пусть последние аккорды, эта мощнейшая кода шопеновского этюда, уже не тревожат душу. Пусть она возносится к небу под перебор звуков Ноктюрна, пробегая по клавишам самой верхней октавы рояля! Пусть эта боль, последняя боль в его жизни, будет сплетена из нежных триолей музыки и сладких воспоминаний. Он всех любил и старался никому не делать больно. Простите все! Прощайте!
… Голова моя горит огнем. Кажется, еще немного, и мозги расплавятся, потекут тягучими горячими каплями на плечи, грудь, сердце. Да, ледяной шар на голове потихоньку тает. Как сосульки, по капельке, стекают с крыш, когда солнце ласково, но требовательно напоминает о том, что пора, пора уступать дорогу весне! Все холодное, грязное, неприятное, заставляющее ежиться, прятаться в теплые, темные одежды, должно отступить перед натиском светлого, ясного и яркого. Я наконец-то открываю глаза. Мне приходит на ум сунуть себе под мышку термометр. Хотя, какой смысл — я даже гриппую обычно без температуры. Но через пять минут я вижу, что у меня тридцать девять и восемь… Ого! Это что-то новое! Неужели я такая слабонервная, что «докатилась» до подобного? Всегда считала, что мои «мужицкие» корни сильнее «дворянских». Надо что-то делать! Я выпиваю полрюмки «Пустырника». Черт его знает, какая доза должна быть? Не уснуть бы навсегда! Засыпаю. Музыка Паулса понемногу удаляется, как повозка, которую нехотя тянут от моего дома по хуторской дороге усталые кони. Да, мне часто хотелось жить где-нибудь на хуторе, чтоб соседи были далеко-далеко… Капли боли становятся мягче, падают реже и уже не так сильно отдаются в сердце.
Утром я просыпаюсь почти здоровой. Нет, душа еще ноет. Но тело уже не ломает. Ночь кончилась. Наступил новый день. «День и Ночь»… Да, так называется тот журнал, куда я отправила свой роман, откуда получила отзыв о себе, «начинающей писательнице в возрасте». А чего мне было так переживать-то?! Ведь этот противный критик вообще-то написал, что обнаружил в моем романе «сплав опыта, фантазии и лёгкости повествования автора». Да и «талант присутствует, безусловно». А запятые — это ерунда, дело поправимое!
Лямурка, услышав, что я пошевелилась, со своего кресла повернула голову в мою сторону. Значит, и ей стало легче, и она пошла на поправку. Мы победили боль!
2009 год