Узники солнца (этюд 30 "Призрак в галерее")

Этюд тридцатый
(Призрак в галерее)

Сегодня ровно три месяца, как мы прибыли на Далмак.
В этот день рано утром я получил приглашение от Клаудио Нораса посетить новую выставку картин во Дворце искусств. Я с удовольствием откликнулся на приглашение, - и прежде всего потому, что оно пробудило во мне интерес к этой новой выставке, о которой мне доводилось слышать, когда её проведение было ещё в планах.
Народу в залах Дворца было великое множество, и я сразу же пожалел о том, что мы пришли на выставку в день её открытия. Перед тем, как ответить на предложение синьора Нораса, мне следовало взвесить его, а, взвесив, попробовать договориться о переносе похода во Дворец на другой день. Я подумал о том, что скажу ему об этом при встрече, однако, увидев его в приподнятом настроении, решил смириться с обстоятельствами. Казалось, заполненные едва не до отказа залы Дворца только воодушевляли его. Среди большого количества людей он чувствовал себя как рыба в воде. С каждым третьим он здоровался, с каждым четвёртым здоровался и обнимался. И всем своим знакомым акцентировано представлял меня, тогда как мне не совсем было понятно, почему он это делает. Правда, позже выяснилось почему.
- А вот и герой дня, - а также дней грядущих, - вернее, его творения! – вдохновенно произнёс Клаудио Норас, как только мы поднялись на второй ярус, где находилась манящая посетителей галерея.
- Что ж, тогда пройдёмте… - пригласил его я, заметив, что он остановился, словно в нерешительности.
Синьор Норас стёр платком пот с лица и сказал:
- Да, да, пройдёмте! Просто мне вдруг почудилось, что мы идём не на ту выставку…
- То есть?.. Вы хотите сказать, не в ту галерею? Да, здесь, пожалуй, можно запутаться…
- Гм, нет, я о другом… о своём подумал. Ну, да ладно, - больше самому себе сказал он.
В галерее нас ждало что-то невероятное. И внезапно у меня не оказалось слов, чтобы выразить вслух чувства, которые я испытал при виде выставленных в ней картин.
- Это детища украинского художника Алексея Азарова! Без преувеличения: этот автор – открытие века! Он слеп, но взгляните, только взгляните, что он творит!
Все картины были созданы на нейрочувствительном полотне. Автор писал в основном города: как реальные, так и из мира фантастики, как пустынные, так и оживлённые. Но среди них нашлось место и великолепным пейзажным работам, и портретам людей на фоне городской обстановки. А на некоторых произведениях городские окрестности были как бы пронизаны сознанием, которое автор представил в виде бабочек, намеренно странствующих по ним. Поражала глубина и отчётливость образов, детализация всего и вся, забота автора о каждой мелочи. Клаудио Норас был прав: украинский художник достоин того, чтобы считаться открытием века! И теперь уже совершенно не имело значения, что по Дворцу трудно перемещаться из-за чрезмерного количества его посетителей…
- Вы сказали, этот художник слеп… Но он видит больше, чем кто бы то ни было! – от всей души произнёс я.
- Да. Ну, а как насчёт критики, мистер Галахен? Как художник, что вы можете сказать о работах художника? Вам ведь, насколько я знаю, тоже доводилось иметь дело с сенситивным полотном…
- Такой чёткости почти невозможно добиться. Разве что в том случае, когда снится очень яркий и отчётливый сон, и каким-то образом он сразу же запечатлевается на полотне… Этот украинский художник видит мозгом так же хорошо, как мы видим глазами.
- Но из того, что вы сейчас сказали, разве не вытекает критика? Разве его работы не слишком фотографичны?
- Ни в коем случае. Этот человек создавал свои произведения не ради того, чтобы продемонстрировать всем, насколько хорошо он видит, будучи слепым. Он создавал их из любви к тому, чего не видит. А дальше выводы делайте сами.
- Да и потом… если к ним как следует присмотреться, выявится и то, что немалую роль в них сыграло воображение автора, - сказал воодушевлённый моими словами Клаудио Норас. – Эти города… они вовсе не такие, как в реальности. Хотя поначалу кажется, что они их точные копии. И эти люди в городах… Всё так, как в жизни, и не совсем так… Нет, это не копии… это, скорее, параллельные миры. И даже те детали, которые вроде бы должны нам сказать о фотографичности, о передаче тактильного ощущения, как, например, сколы на стенах, осыпавшаяся штукатурка, ямы на тротуарах и прочее, на самом деле являются ещё одним подтверждением тонкой работы воображения. Кажется, нет ничего более удивительного и восхитительного, чем то, что соединяет в себе реальность с вымыслом!
Я был поражён. Я полагал, что Клаудио Норас является обыкновенным предпринимателем в сферах искусства. Но он занимался своим делом не из честолюбия и не ради прибыли, а из любви к искусству.
- Похоже, вы успели заметить гораздо больше, чем я…
- Нет, что вы, - сказал он, - просто я уже видел некоторые картины раньше.
- Знаете что… Вы были абсолютно правы, когда говорили, что во Дворце Искусств выставляются только истинные шедевры. Мы с вами, действительно, находимся в их доме. Вспоминая свои слова, я думаю, каким же дураком и эгоистом я был!
- Откровенно говоря, лично я этого не заметил. Не сочтите за лесть, мистер Галахен… мне, в свою очередь, хочется сказать вам, что ваши работы также достойны большего, чем участия в выставке в Европейском дворе… Хотите соглашайтесь, хотите нет, но те картины, или этюды, как вы их называете, над которыми вы работаете в настоящее время, вполне могли бы обосноваться во Дворце Искусств. Ваши произведения – это послания в будущее: в том смысле, что время не властно над ними, - так же, как над тем, что мы видим сейчас в этой галерее.
И вновь синьор Норас меня поразил, - только на сей раз моё чувство было сродни огорчению. И я подумал, что, возможно, к его любви к искусству всё же примешиваются честолюбие и материальная выгода.
- Постойте, откуда вы это знаете?..
Синьор Норас рассказал мне откуда… Два дня назад он приходил ко мне домой. Мой отец не знал, что меня нет дома, потому что обычно я есть, и проводил его в мою мастерскую. Там, разумеется, обнаружилось моё отсутствие. Но при виде в ней множества мольбертов с полотнами синьора Нораса разобрало любопытство, и он спросил у моего отца разрешения взглянуть на то, что на них изображено.
- Прошу простить меня, мистер Галахен, за такое вторжение… Это вышло спонтанно. Я обещаю вам не распространяться о ваших работах…
- Но среди них нет ни одной завершённой…
- Понимаю. Не хочу сглазить, но то, что я увидел в вашей мастерской… сказало мне о многом. Всё. Больше никаких слов. Так вы прощаете меня?
- Даже не знаю, что вам на это сказать… Не могу понять, чего в вас больше: любви к искусству, честолюбия или…
- В наше время ни на чём много не заработаешь, если вы об этом; люди, которые думают иначе, обычно наживают себе только неприятности. Так что, выбирая между любовью и честолюбием, скажу: хватает и того, и другого, - легко признался Клаудио Норас. – В общем, надеюсь, вы простите меня за ту мою несдержанность, которая действительно заслуживает осуждения…
В это время к нам подошла пара: высокий плотный мужчина лет пятидесяти пяти и женщина, несколько моложе его, одного с ним роста и комплекции. Оба были статными и внешне весьма привлекательными людьми, чьи светлые и имеющие правильные черты лица по обыкновению говорили о безоблачном настроении.
Широко улыбаясь и блестя линзами очков, мужчина приятным, насыщенным голосом поздоровался с нами:
- Здравствуйте, дорогие синьоры!
- Мистер и миссис Дженкинс! Вот так встреча! – воскликнул Клаудио Норас, который отнюдь не прочь был выразить свои чувства и так, чтобы о них узнали посторонние, к чему, впрочем, я уже успел привыкнуть. – И как давно вы прилетели на Далмак?!
- Буквально вчера, - ответила миссис Дженкинс, нисколько не сконфуженная громким приветствием синьора Нораса.
- Это, это неспроста! И да, вас незамедлительно следует представить друг другу! Это мистер Роберт Галахен, тот самый художник, работы которого произвели на нас яркое впечатление на лондонской выставке!
- О-о-о… - протянул, вспоминая, мистер Дженкинс. А вспомнив, подхватил настроение синьора Нораса: - Так вот оно что! Вы же имеете в виду «Картины детства», не так ли?!
- Именно, - сказал Клаудио Норас. – Мистер Роберт, это Питер Дженкинс, известный писатель-новеллист, а также автор нескольких крупных биографических произведений.
Я кивнул головой и пожал протянутую мне руку. Долгое рукопожатие сконцентрировало в себе массу энергии, большая часть которой однозначно принадлежала мистеру Дженкинсу.
- Очень рад знакомству! – выдал душевную ноту он.
- А это прекрасная спутница его жизни, миссис Барбара Дженкинс!
- Мне Питер описывал ваши картины. Судя по описаниям… - она попыталась подобрать слова при помощи жестов, - это нечто…
Мне понравилось, что не прозвучало никаких эпитетов: её жесты, голос, незавершённость её фразы сказали мне больше, чем я мог услышать… Это было так неожиданно и так искренне, что во мне внезапно тоже проснулись чувства.
- Возможно, Клаудио прав: наша встреча не случайна, - сказал мистер Дженкинс.
Но тут моим вниманием завладели две девушки, прошедшие мимо нас, потому как одной из них была Полина.
- Да, всё возможно, - сказал я. – Только прошу простить меня… я был бы рад познакомиться с вами поближе и побеседовать, но сейчас мне… нужно идти.
- Да, разумеется. Только обещайте, что наша первая встреча не станет последней!
- Обещаю.
- А что насчёт меня, мистер Роберт? Вы так и не ответили: вы простите мне мою беспардонность?!
- Постараюсь про тот случай забыть.
Хотя я готов был забыть про него прямо сейчас: в силу того обстоятельства, что Клаудио Норас явил способность говорить прилюдно не только о своих лучших чувствах и побуждениях, но и о своих опрометчивых действиях.
- Да, и помните, что наш уговор в силе и не ограничен никакими сроками! Когда будете близки к завершению…
- Не раньше, чем через год.
- Хоть через десять лет! Дайте знать… Впрочем, о чём это я: мы ведь ещё не раз увидимся… Доброго дня, мистер Роберт!
- До встречи!
Я прошёл всю галерею «Города и люди», но Полину в ней так и не отыскал – это значило, что она вместе с незнакомой мне девушкой перешла в следующую галерею или один из находящихся между ними залов. Дальнейшие поиски в толпе при таком варианте вряд ли имели смысл. Собственно, почему я хотел её увидеть?.. Спросить, как дела у Вина, с которым мы не виделись уже несколько дней… как у неё дела… что она думает о выставке… узнать, кто эта девушка… Себастьян – почему он не пришёл… Нет, нет, всё это не обязательно было узнавать прямо сейчас, можно было бы потом, даже лучше потом… Тогда, почему?.. Разумеется, спрашивая себя об этом, ответ я знал: он был в точности такой же, как и вопрос.
Рассматривая картины, чьи требования к зрителю были ничуть не ниже его высоких требований к искусству, напротив каждой из которых можно было провести немало времени, я постепенно возвращался к началу галереи, где уже не было ни Клаудио Нораса, ни мистера Дженкинса с его прелестной спутницей Барбарой, - что, впрочем, меня только порадовало, поскольку можно было наслаждаться произведениями без лишних слов, не уделяя более никому и ничему внимания.
Но случилось так, что в минуты созерцания полотен Азарова и размышлений по поводу параллельных миров, идею которых, предположительно, художник воплотил в жизнь под видом реализма, в галерее началась непонятная суматоха. Сначала прозвучали восклицания, явно не имеющие отношения к выставке, по которым сразу можно было понять, что что-то произошло. Люди зашевелились, стали оглядываться; кто-то шёл и вдруг остановился, а кто-то резко сменил курс, двинулся в обратном направлении. Я же решил не откликаться на внешние раздражители, не придавать значения суете. Но, вместе с тем, чувство мне подсказывало, что это не просто суета. И, наконец, во мне тоже возникло естественное желание узнать, что там, в начале галереи, происходит.
А происходило следующее: у кого-то из посетителей случился сердечный приступ, и сейчас он лежал на полу в окружении людей - один из склонившихся над ним мужчин делал ему искусственное дыхание, второй проверял у него пульс, ставшая на одно колено за ним молодая женщина подложила ему под голову собственный пиджак и принялась обмахивать его веером. И вдруг при виде этой картины у меня самого защемило сердце, и я подумал о вероятности того, что вокруг меня тоже сейчас соберутся люди. Во избежание возможного падения я отошёл к стене и прислонился к ней, учащённо дыша и убирая платком пот с лица.
На какое-то время галерея превратилась в подземный переход, и тот неизвестный пожилой мужчина, которому в нём стало плохо, оказался мной. Я видел его спокойное лицо и седые волосы, которые преломлялись на висках, упираясь в кончики ушей, что делало его внешность одновременно и более привлекательной, и более странной.
Затем в галерею вошла, вернее, вбежала команда медиков: две девушки и два парня; один из них был высокого роста с продолговатым, очень серьёзным и сложным, как будто вырезанным из дерева лицом. И перед моим внутренним взором возник мудрый Гилберт. А затем и все остальные древесные люди. Только они не сидели в беседке каждый на своём месте, а стояли (как живые люди стоят друг возле друга) и смотрели - из своего мира в наш. Среди них был и тот, чьего возвращения они тогда так и не дождались, кого они считали погибшим. И он был самой большой из кукол: даже сидя в инвалидном кресле, он возвышался над всеми, - и над мудрым Гилбертом в том числе. Поняв, что не собираюсь умирать, я расстегнул пиджак и сунул руку во внутренний карман за художественным планшетом. Прежде, чем раствориться, видение успело перенестись на него.
- Вы вернулись, - произнёс я, - спустя двести лет странствий, вы вернулись… И с вами Кольценогий: он не погиб в том сумрачном мире, он выжил, он выжил… выжил.
И моё потрясение увенчалось тем, что я увидел, как в галерею, проводя взглядом команду медиков, которая в этот момент уносила из неё пострадавшего мужчину, въезжает молодой человек в инвалидном кресле. Именно въезжает, так как его кресло было оснащено не только современным летательным аппаратом, но и большими, похожими на велосипедные, колёсами для езды, что приводились в движение с помощью рук. Прижимаясь к стене, я медленно опустился на корточки и судорожно зарыдал, пряча от посторонних глаз лицо.
Кто-то дотронулся до меня. Я поднял голову. Передо мной стояла Полина. Её красивое и серьёзное (почему-то сейчас такое серьёзное) лицо напомнило мне Мари. Мне захотелось сказать ей: «Ты вернулась». И я произнёс эту мысль вслух.
- Что?.. Роберт, что с тобой? Что случилось? – у тебя на глазах слёзы…
Но я был лишён дара речи и просто молча смотрел на неё.
- Ты, наверное, не очень хорошо себя чувствуешь. Давай, я помогу тебе встать и выйти отсюда. Здесь очень душно…
- Со мной всё хорошо, - сказал наконец я, - и даже не просто хорошо - всё замечательно…
Она протянула мне руку и помогла встать.
- Ты сможешь самостоятельно идти?
- Да – со мной же всё хорошо…
И тут снова с глаз хлынули слёзы, и я в спешке полез в карман за платком.
- Извини… прости, что я…
Она взяла меня за предплечье и повела. Мы уходили из музея под диалог двух молодых парней, шедших следом за нами.
- Смерть в картинной галерее от восхищения искусством – воистину редкая и экзотическая разновидность смерти. Теперь ясно, как можно помочь тому, кто основательно состарился и ждёт не дождётся ухода в мир иной, - говорил один.
- Да – нужно только, чтобы не состарилась его любовь к искусству, - продолжил его мысль другой.
- Шутка шуткой, Джон, но в этом есть и немалая доля правды. Это во сто крат лучше, чем помереть на диване, глядя в потолок.
- Ты слишком близко принял к сердцу это происшествие. По-моему, старик скончался по банальной причине: у него было слабое сердце, и приступ спровоцировала нехватка кислорода. Система кондиционирования на втором ярусе либо на рассчитана на такое скопление народа, либо частично вышла из строя. Учитывая данные обстоятельства, боюсь, до восхищения искусством дело так и не дошло.
Мы вышли на свежий воздух и остановились. Я посмотрел на неё, она посмотрела на меня. Отпустила мою руку.
- Там, в галерее, я искал тебя.
- Почему? – не сразу спросила она.
- Я тоже задавал себе этот вопрос… Не знаю, наверное, просто хотел увидеть.
- А, - произнесла она и опустила глаза. – Увидел? – подняла взгляд и улыбнулась.
- Да.
- Ладно… мне пора. Я пришла сюда с подругой. Она осталась внутри и ждёт меня. Мне нужно вернуться к ней.
- Да. Возможно, мне тоже можно было бы пойти обратно… - сделал лишнее допущение я.
- Лучше не иди, - убедительным тоном произнесла она. – Не хватало, чтобы с тобой случилось то же самое, что с тем человеком.
- Нет, со мной… нет. Но ты, пожалуй, права: сегодняшняя экскурсия для меня закончилась.
- Ты очень впечатлительный, и тебе нужно отдохнуть от впечатлений.
Она пошла, но потом остановилась, повернулась и сказала:
- У Вина скоро день рождения. Так что встретимся.
- Да.