Игорь Фунт о достоевщине Юрия Тубольцева

Эй, ботаны, готова! Абсурдистская навязчивость как вечный двигатель графомании

Добрый день, господа! Сегодня речь пойдёт о книге Ю.Тубольцева, — это, кто не знает, гений ночных московских дискотек после того, как напрочь разорван мозг очередной юной (и прекрасной!) читательнице его восхитительных прозаическо-стихотворных, абсурдно-афористических произведений. Фолиант называется «Новые приключения Раскольникова. Когда просто нет другого пути». Я поискал на АЛьТРЛиТе — чё-то не нашёл. Нашёл тут великие тубольские конструкции у него на странице, — но что такое публикация «в профиле» — так, увы, и не уразумел.

Напомню кратенько для тех, кто запамятовал либо ваще не знает Фунта как явление русско-зарубежной-фуфло-негритянской литературы: достаточно того, что он, Фунт, скажем, — навечно вписан в литэнциклопедии Ахматовой, Тургенева, единственная книга вошла в 30-ку лучших постсоветских боевиков etc. Сиречь — если б критикуемый автор не обладал незаурядными способностями галактических масштабов, — близко не подошёл бы к обзору его графф… Его графффских титулов, в опщем. Единственно что, собственно, нашёл «Раскольникова» на Литресе, в разряде некоего самиздата: как раз рядом с книгой под названием «Как бросить пить и полюбить трезвость». Что, в принцЫпе, и натолкнуло меня на сей научный труд. Не бесплатно, разумеется…

Гениальный, повторимся, текст Юрия Тубольцева построен на одном ударном, — точнее, ударившемся об стену — литературном импульсе: герой пишет первую строку будущего романа: «Я убил человека», — и немедленно проваливается не в Достоевского, а в бесконечный коридор редакторов, следователей, роботов, дискотек, заманчиво-токсичных девушек, маньяков, синопсисов и коммерческих консультаций. Это уже не «Преступление и наказание», а — типа «Преступление и недописание»: преступления нет, наказание есть, а роман всё не начинается и не начинается... Главная удача текста — абсурдистская навязчивость: ну, как сколопендра в ухе. Автор берёт одну фразу и гоняет её по разным жанровым клеткам-паттернам:

детектив,
литературная консультация,
антиутопия про редакторов-роботов,
клубная проза,
псевдофилософия,
пародия на писательские курсы,
милицейский анекдот,
почти хармсовская бессмыслица.
Фраза «Я убил человека» становится не признанием, а — универсальным ключом, который, правда, открывает не дверь в великую русскую (с левитановским усилением) литературу, а подсобку с табличкой «Редакция временно сошла с ума!». Смешнее всего здесь не сам герой, а вся лит. инфраструктура вокруг него. Редактор у Тубольцева — существо мифологическое: то он редактор прозы, то редактор стихов, то следователь, то сутенёр, то робот, то человек с сомнительной педагогической программой «Пошли на дискотеку». Пред нами сатирический окололитературный зоопарк меж творчеством и сумасшествием: каждый готов учить писать роман, но никто не собирается читать первую страницу, потому что первая страница состоит из одной строки — и та крайне подозрительна: «Я убил человека».

Есть в тексте и меткая насмешка над нынешней писательской манией величия. Герой всё время хочет быть «вторым Достоевским», но пока получается только некий человек, которого постоянно путают с маньяком. Он говорит о синопсисе, концепции, философии сверхчеловека, управляющей идее, формуле бестселлера, — но фактически у него есть лишь одна фраза и огромная уверенность, что этого достаточно для гениальности. Сие — чрезвычайно узнаваемый тип автора: романа ещё нет, зато уже есть обложка, миссия, Нобелевская премия и обида на всех сук-реда́кторов. [Я, кстати, ред.-корректор неск. моск. изд-в, оттого оченно понимаю бедолагу-Юрка.]

Однако именно здесь текст начинает сам попадать в собственную ловушку. Приём повторения работает, пока последнее наращивает, аллитерирует, так сказать, смыслы. Но в какой-то момент оно начинает не углублять абсурд, а тривиально перемалывать его. «Я убил человека» превращается из сатирического молотка — в зло…уче свистящую дрель за стеной в 6 утра: сначала смешно, потом тревожно, потом хочется вызвать не следователя, а ветеринара с ножницами по бараньим яйцам. Тексту явно пошла б на пользу жёсткая селекция: оставить самые сильные миниатюры, убрать дублирующие варианты, собрать из этого не россыпь одинаковых поворотов, а стройную абсурдистско-хармсовскую повесть. (С Хармсом перебрал, согласен.) И кстати, лучшие фрагменты — те, где абсурд неожиданно попадает в цель:

редакторы-роботы,
суд над первой строкой,
платные литературные консультации (это обо мне по ходу, — авт.),
путаница меж фикшном и нон-фикшном…
Вспомнился анекдот: типа «…а что будем делать, если НАТО войдёт в Керченский пролив?» — «Закидаем их с моста книгами нон-фикшн!».

Синергия дураковатости
Герой, который путает литературный опыт с жизненным, а окружающие — жизненный опыт с уголовным делом. Здесь возникает настоящая сатирическая энергия: литература предстает как место, где все говорят о творчестве, но слышат только криминальную сводку или маркетинговый план. Слабее выглядят эпизоды, где юмор слишком долго держится на клубах, девушках, девственности и однотипных криках «Ааааа!» и «Ыыыыы!». [Как это похоже на Юрка!] В малых дозах это работает как гротескная интонация. В больших — начинает напоминать не Хармса, а чат, в котором все участники забыли выключить КАПСЛОК внутренней истерики. Абсурду нужна точность; когда он расползается, он уже не бьёт, а щекочет — причём иногда слишком долго, что становится попросту неприятно.

В целом лицезрим текст с хорошей сатирической идеей: показать, как одна литературная поза может породить целую биографию недоразумений. Герой хочет написать роман о преступлении, но сам становится жертвой другого преступления — бесконечного литературного самовнушения: синергии вселенской графомании! Он — не убил человека; он едва не грохнул (неплохой в задумке) роман ещё до первой главки.

Итог же таков, дорогие друзья, что, как маститый (в меру волосатый) критик могу резюмировать: мол, из представленного материала может получиться отличная абсурдистская подборка или повесть-коллаж о ползущей, всё сжирающей на своём пути графомании, редакторском произволе и страхе перед некой «серьёзной литературой». Но нынешней версии нужен не следователь, а хирург: сократить, уплотнить, убрать повторы, оставить самые ядовитые миниатюры — и тогда фраза: «Я убил человека», — наконец перестанет быть просто нудно-заевшей пластинкой и станет настоящим литературным преступлением.

С чем Юрка и поздравляем! Ведь за него взялся (и не впервой) один из лучших публицЫстов России. Не задарма, конечно, но тем не менее…