Двадцать четыре луны!

Таранили песчинки губы, секли до ран.
До слёз пронзала боль.
Но оживали снежинки в памяти
и не лежало впереди неведомо-страшное,
хищно ухмыляясь.
Жгучий ветер пустыни,
застив пылью дорогу домой,
плавил неокрепшую душу,
слёзы в соль превращая.
А на сопках крутых
камнепады курлыкали звонко.
Будто звали меня
упасть ниц.
И взлететь
с косяком журавлей.
Двадцать четвёртую луну
проглотило монгольское солнце.
На прощание начистив до блеска
кирзовые сапоги.