Ревизор

Ревизор
Окутал уезд догорающий вечер,
Берёзы качались в испуге немом.
«Я вызвал вас, братья, на горькое вече!» —
Сказал городничий, зайдя в этот дом.
«Я созвал вас, грешных, пред этою вестью,
Чтоб выплеснуть в душу пугающий рок:
С ревизией тайной, без шума и чести,
Из Питера едет суровый пророк».
Завыла тоска по кабакам и хатам,
Ведь каждый чиновник — разбойник и вор.
Судья Ляпкин-Тяпкин с лицом виноватым
Запрятал под лавку привычный позор.
В больницах у Земляники — отрепья,
Больные, как тени, махорку курят.
Осипшие клёны роняли лохмотья,
И черти, казалось, в кустах шевелят.
Вдруг Бобчинский с Добчинским, сбившись с одышки,
Ворвались, как вихрь, в притихший покой:
«Он там! Он в трактире! Считает маркишки,
В глазах его — холод и Питер чужой!
В партикулярном костюме, сопливый,
Вторую неделю живёт задарма!»
И дрогнул уезд наш, убогий, плаксивый,
От этого страха сойдя вдруг с ума.

А в комнатке грязной, где мухи да копоть,
Иван Хлестаков доедал свой обед.
Ему б только в карты играть да холопить,
Да в лавках спускать отцовский бюджет.
Но вот городничий, согнувши колени,
Влетел, пресмыкаясь, с сумой кошелька.
И парень, забыв про долги и мигрени,
Почуял, как жизнь его стала легка.
Полилось вино золотою рекою,
В кабацком угаре качался уезд.
Ему подносили рубли за рукою,
И каждый замаливал свой интерес.
А Ваня, хмелея от ласки и лести,
Вдруг встал перед ними, расправив пальто,
И выкипел крик из нахлынувшей спеси,
Какого от парня не ждал бы никто.

«Ах, тошно мне... Снова в трактирном угаре
Коптит эта лампа, как тусклый зрачок.
Я — глупый мальчишка в дешёвом сухаре,
Попавший на сытый чиновный крючок.
Они предо мною сгибают колени,
Целуют обшлаг дорогого сукна...
А дома — отец, деревянные сени
И старой саратовской глуши стена.
Я лгал вам! О боже, как пламенно, жутко
Неслась моя жизнь в золотые слова!
Про тридцать курьеров — ведь это не шутка,
От этой свободы хмелеет глава!
Меня сам совет почитает за чудо,
Я с Пушкиным... Слышите? На дружеской ноге!
Мы с ним одинаково плачем до дрожи,
Когда продают за целковые честь.
Вчера я был богом, министром, мессией,
Мне барышни слали букеты из роз.
А нынче я мчусь над убогой Россией,
И ветер целует меня до волос.
Я выпил ваш страх, ваши деньги, доверье,
Оставил вам в память разорванный след...
Прощай, городничий! Свиные вы перья!
Я — Хлестаков. Я — летящий поэт!»

Чиновники никли, как сорная груда,
И страх разносился по их головáм.
Он дочку и матушку их, ненаглядных,
Успел обнять за углом, как в бреду.
Но Осип, слуга его с трезвой душою,
Шепнул: «Уезжаем, пока не распяли».
И тройка рванулась дорогой глухою,
Ворвавшись под колокол в синие дали.
Умчался хвастун под берёзовый шелест,
Оставив уезд у разбитых корыт...
Ах, Русь моя, слёзы, кабацкая прелесть,
Кто больше наврёт, тот и будет открыт.
Вдруг почта открылась. Письмецо распечатав,
Почтмейстер вскричал, побелев, как стена:
«Нас обнял дурак! Нас опутал шарлатан!
Вся наша уловка теперь сожжена!
Он мелкий писец, он пустышка, пропойца!»
И замер уезд в онемевшем стыду.
Заплакал начальник: «Глядите, покойцы!
Над кем вы смеётесь? Над собой... Как в аду!»
И только лишь смолкли безумные речи,
Как гром расколол колокольную ширь:
Жандарм у порога расправил им плечи,
И холод сковал эту глушь и пустынь.
Приехал из Питера истинный грозный,
Застыли фигуры в немой тишине...
Лишь плакал буран одинокий и поздний
О вечной, обманутой нашей стране