Плачу и плачу

Гуляют мысли в голове, в моей немытой голове.

Пытаются попасть извне, снаружи. Хуже. Воздух нужен.

Дышу, захлёбываюсь, плАчу, плачУ и снова время трачу,

В кафе, у стойки, чай горячий я пью на две монеты сдачи.

Иду, стучит мне в ухо эхо, всё в этом мире ради смеха,

А мне каким, скажите быть? Всё помнить или всё забыть?…

Всё просто. Вроде. Дело в плоде.

Один раз откусив, средь прочих,

Ещё хоть маленький кусочек хочу я в рот свой положить,

Чтоб день до дома проводить…

Боюсь, а как мне жить без страха? Идти с улыбкою на плаху?

А может на хуй? Можно на хуй. Подальше, чтобы лиц не видеть,

Чтоб не ударить не обидеть, не зареветь при всех навзрыд,

Не потерять достойный вид. Достойный вид? Что за слова?

Не в этом главная беда, прожечь бы только ночь до тла…

Плюю тягучею слюной, на самого себя я злой.

И от того ещё я злей.

И снова говорит: «Налей!»; мне отражение в стекле,

уже слегка на веселе…

Гонять по комнате чертей мне не с руки и вот,

веду я сними хоровод, сквозь рот

Пою им песни про любовь; не видеть

чтобы больше снов я нажираюсь в мясо вновь…

Довольно? Нет! Ещё послушай. Пред ним я изливаю душу,

А он смеётся мне в лицо. Засранцу видно хорошо.

Не ной. Да, ладно, Бог с тобой.
Жаль ты не с ним идёшь один средь мин и ям,
Слепой баран. Не ты ж дорогу выбирал,
а тот, с собою кто позвал…
Смеркалось. Нет. Светало. Нет. Заката нет, рассвета нет.
Здесь сумрак, тени, мой здесь бред и в нём для света места нет.
И потому кричу, бегу подальше, чтобы на ходу
Остановиться и упасть в траву не скошенную.
Мну в ладонях стебли,
Пью росу и хоть мгновенье, но живу, и мир, каким он есть, люблю.