Погода — снег.
Я выхожу из дома.
Прошла вчера, пройду ещё сто лет.
Как ты _сегодня_, милый незнакомый
свободный мой прекрасный человек?
Не холодно тебе?
Я снова в коме...
Иду, как снег, и падаю, как снег,
на выжженный асфальт — песком и солью.
Пустыни и моря плывут во мне.
Пустыням и морям сегодня больно.
Они негромко плачут и поют
о том, что трудно им
песком и солью
и быть, и застилать мой ломкий путь
к тебе.
Но вместе с тем они в себе несут
кружочек белый,
робкий и несмелый, —
согреть тебя,
найти ему приют.
растекается мутным потоком глазурь
по фарфору холодной планеты
жду художницу что нарисует июль
на основе бесцветных рассветов
это было не раз
это будет не раз
то прощанья
то новые встречи
растворяюсь в морозном февральском сейчас
скоро оттепель
станет полегче
скоро ты прилетишь из чужих облаков
и собой освежая палитру
будешь мне говорить про шумерских богов
я в душе прочитаю молитву
и в финале зимы сохраняется шанс
на моё разноцветное счастье
это было не раз
это будет не раз
возвращайся всегда
возвращайся
Захожу в паб, там звучит Ария
Кажется «Улица роз» из «Волшебной флейты»
Мимо с флагом пробегают Егоров и Кантария
На ходу спрашивая: Эй, ты!
Да, ты!
Где тут вход на крышу?
А я уже немного датый,
И из-за музыки ещё плохо слышу,
Поэтому отвечаю:
Сам ты водная крыса
И бегу с корабля,
А за мной бежит капитан
Восторгаясь: Цельсь, пли, пля!
И Цельсий, чтобы не умереть от ожоговых ран
Изобретает новую шкалу температур
И где-то умирает Фаренгейт
А у меня чартерный рейс, включённый в пакетный тур,
Да, я экономлю, но у всех один гейт,
А выходов много в
метрогаю
Общественный вкус сзади и
сперехожу
с синей ветки на личности
принимаю душ за
морисую
карты, а плачу наличными
За
Лекарства
Принимаю
истории
О слаBOSSильном лоSOSе
Слышу
мат
Хотя выигрышная была пози-
Ция
«Валар маргулис», –
как говаривал Мейсон Кепфел
К
концу концу стихотворения стихотворения строки строки раздулись раздулись потому потому что что слова слова раздвоились раздвоились
И вдруг будильник, заведённый на полседьмого этажа, взрывае…
Я заперт в клетке образа и тени.
Её рельеф под пеплом на стене.
Не пасть цветком на белые колени
двух тысяч лет. Двух тысяч! В глубине
прозрачных снов, желанных до безумья,
до крика: «Стой!» и всхлипа: «Нет, иди».
Дай мне хоть знак, секунду на раздумье –
дрожит песок Помпеи впереди.
В движенье стоп её мои оковы,
я – пленник девы призрачного сна.
Опять закат над городом свинцовый,
опять на плитах каменных она.
Сквозь время – взгляд, сквозь пыль веков – улыбка,
желанный образ призраком вдали.
Реально так... и нереально зыбко
скользит песок мне шёпотом. Скользи
под эхо прошлого, под замершую вечность,
легчайшим шорохом под выгнутой ступнёй.
Спеши, идущая, в свою великолепность!
Безмолвной девой, тонкой западнёй...
Я – тот же мир, я – то же искаженье!
Античный призрак в комнате пустой.
Летящий шаг, иллюзия, мгновенье
над барельефно выпуклой стеной.
змеиный полёт за пару минут до пробуждения
когда никто не видит не слышит
зато чует пространство времени
и чего никогда не видели в жизни
перемещаясь между мирами
стихийных бедствий
дух явился во сне и указал где искать тело
в спящем режиме сморщилась кожа
скорчилась рожица в момент укуса прошлого
след мотылька
бабочки-однодневки
и летящий змей пожирает свой хвост -
так весь мир пожирает сам себя беззвучно
змеиные танцы
пульсируют в горячем воздухе
триста змеиных рёбер
триста лет спустя
и умершие люди демона ада
несутся в пропасть
зов далёких предков
первая башня на грешной земле рухнула
выпадающие зубы превращаются в снег
летом
сердце которое двигается по всей длине
не ведает страха смерти
крылатый змей кукулькан
бог жизни дождя и бурь
сон жертвоприношения
человеческих сердец
как дикий ужас
в густых тропических лесах
храм оживает
Я в тебя погружаю руки…
Осторожно…по миллиметру…
Не мукОй присыпаю…МУкой…
Не позволив сдуть ее ветру…
Масло пальцами разминаю,
Заставляя питать твое тело.
И желаю… Ах, как желаю!…
Так тебя бы всего и съела!
Дышишь ты клетчаткой в ладонях,
На дрожжах подрастаешь… Вижу…
Не для глаз это все посторонних…
В этот миг мы все ближе… Ближе…
Возбужденной языческой жрицей,
Вылетая из тела земного,
Расстилаюсь полем пшеницы
Над тобою снова и снова…
Погружаюсь…
И постигаю…
Нет на свете нежней касаний…
По столу тебя раскатаю,
Обращая к небу: «Осанна!»
Глажу… Грудью вдыхаю запах…
Это хмель колобродит в недрах.
Будет пахнуть еще и завтра
Дом, в котором ты – самый первый.
Из тебя создаю кумира,
Кулаками вминая волю:
Вырастай! Стань вершиной мира!
Я опасть тебе не позволю!
В чреве жадной каменной печи
Обожгу тебя огненным жаром…
А потом, всем другим предтеча,
Ты войдешь и в меня, пожалуй!
Вечер. Пятница. Хлеб домашний
Истомился под полотенцем.
Разве все словами расскажешь,
Что ношу я теперь под сердцем?
Судьбы узлы пересечений
Болят несбывшейся надеждой.
Стыдливо пряча под одеждой
Следы душевных потрясений,
Мы лишь подобие растений,
Забыть стремясь о неизбежном,
Пылинки в космосе безбрежном,
И в хаотичности течений
Судьбы узлы пересечений.
Мечтаем, погрязая в грешном,
О королеве белоснежной.
Воспоминаний полутени,
Храня следы былых падений,
Болят несбывшейся надеждой.
Мечтаем мы о ласке нежной
В плену высоких самомнений.
Аплодисментов жаждет гений,
Засосы от любви поспешной
Стыдливо пряча под одеждой.
Приходит возраст к нам осенний,
Сгибая грешные колени.
В душе беспутной и мятежной
Под пеленой холодно-снежной
Следы душевных потрясений,
Судьбы узлы пересечений.
Любви моей живительный родник
Из недр моих бурлит и бьёт струёю,
Он всё такой же юный баловник,
Хоть бес уже в ребре сидит, не скрою.
Ключом бьёт из-под почечных камней,
Журчит из уст изысканною речью,
- Мадам, нас ждёт Вселенная Теней,
Ах, не убиться ль нам любви картечью?
Вы так прекрасны, чёрт меня дери,
Так обаятелен пупочек и животик.
Смотрите – на рябине снегири!
Кивайте… но не открывайте ротик.
Прошу, кивайте в такте трёх восьмых
И властвуйте посредством тех поклонов!
Я выучил язык глухонемых
И тайну гидравлических законов,
Что поднимают воды из глубин,
Живительные воды чувств и рвений.
И вот уже бурлит адреналин
И жаждет оголённых напряжений!
Но нет… мадам ушла без «чик-чирик»,
Презрев поток любовных откровений,
И плюнула в бушующий родник,
- Иди-ка ты, дружок, к едрене фене.
И я пошёл, грустя, кусая ус,
Пошёл в иные пУстыни и дали
И мне шептал на ухо Урфин Джюс,
Мол, разные пупочки мы видали…
Всё так, всё так… но я не еретик,
И средь пупочков вижу я и лица!
Моей любви живительный родник
Бежит и даже, сволочь, пузырится…
Резкая оттепель сквозь холода, как фонтан, просочилась.
Крокусы ярко цветут над проснувшимся звонким ручьём.
Ты, будто Лу Саломе, в грешной жизни моей появилась.
Ночи весенние станем теперь проводить лишь вдвоём.
Мы друг для друга желанны в мирке своём малом и тихом,
Ведь у обоих либидо нежданно взыграло сейчас.
Оба утонем в нахлынувших чувствах, безумных и диких.
Счастлив я был тебя встретить весной в этот радостный час.
Небо яснее и краше. Кругом отзвенели капели.
Птицы в края к нам гурьбой своей дружною снова летят.
Сколько же дней и ночей страстных ждёт нас, влюблённых, с апреля?
Столько, пока у обоих в глазах огонёчки блестят.
Захожу в паб, там звучит Ария
Кажется «Улица роз» из «Волшебной флейты»
Мимо с флагом пробегают Егоров и Кантария
На ходу спрашивая: Эй, ты!
Да, ты!
Где тут вход на крышу?
А я уже немного датый,
И из-за музыки ещё плохо слышу,
Поэтому отвечаю:
Сам ты водная крыса
И бегу с корабля,
А за мной бежит капитан
Восторгаясь: Цельсь, пли, пля!
И Цельсий, чтобы не умереть от ожоговых ран
Изобретает новую шкалу температур
И где-то умирает Фаренгейт
А у меня чартерный рейс, включённый в пакетный тур,
Да, я экономлю, но у всех один гейт,
А выходов много в
метрогаю
Общественный вкус сзади и
сперехожу
с синей ветки на личности
принимаю душ за
морисую
карты, а плачу наличными
За
Лекарства
Принимаю
истории
О слаBOSSильном лоSOSе
Слышу
мат
Хотя выигрышная была пози-
Ция
«Валар маргулис», –
как говаривал Мейсон Кепфел
К
концу концу стихотворения стихотворения строки строки раздулись раздулись потому потому что что слова слова раздвоились раздвоились
И вдруг будильник, заведённый на полседьмого этажа, взрывае…