Блог пользователя ryabina080325

Любит ли счастье тишину на самом деле? Для одних тишина — это источник счастья, для других — нет


Сейчас психологи и философы с блогерами прочитают и сделают отличный (ре)пост - рерайт, и получат хорошие денежки. Но мне-то спасибо говорите!

Деньги тишину любят. Это понятно. А вот счастье? Любит ли оно на самом деле тишину, стоит ли ее скрывать, если мы живем в обществеН

Сколько людей, столько и психотипов, столько и мнений на различные темы.

Для многих людей тишина ассоциируется с покоем и умиротворением. В спокойной обстановке легче сосредоточиться на своих мыслях, чувствах и потребностях. Это может создавать условия для счастья, так как позволяет лучше понять себя и наладить гармонию в жизни. Согласны?

А для кого-то счастье может быть связано с шумом, активным общением и взаимодействием с окружающими. В таких случаях тишина может восприниматься как одиночество или скука. "Чего нам скрывать?" И правда, таким людям нечего скрывать: любовь она яркая, она единственная, и она, если хотите, даже как пример, как образец. А дальше уже как пойдет. Это уже другая тема. Как будет себя вести интроверт и экстраверт? А еще флегматник, сангвиник, холерик и меланхолик. А если влюбятся харизматичный экстраверт в меланхоличную интровертку? Не удивительно, что после свадьбы такие парни становятся другими, подстраиваются под любимых и... теряют себя. Но при этом вдруг тихая мышка становится властной укротительницей, которая ни за что не покажет ни любовь на публику, ни счастье - сглазят, и будет требовать от оптимиста. Это один из случаев, нередких, об этом пишут чаще.

Но как важно найти баланс между тишиной и активностью. Иногда тишина помогает переосмыслить свои приоритеты и найти внутренний мир, в то время как общение и активные действия могут приносить радость и вдохновение. Главное, уметь услышать своего избранника, слушать и слышать - это очень нужные качества.

Счастье любит тишину? Так, как вывод: всё зависит от индивидуальных предпочтений каждого человека. Для одних тишина — это источник счастья, для других — нет.

Таким образом, счастье может быть связано как с тишиной, так и с активной жизнью, и каждый человек находит свой путь к счастью.

БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ!


Ваша многолетняя А.Г.А., 1991

03.05.25

"Тревожный месяц вересень". Книга и экранизация 1976. Смотрите фильм

Содержание:
1. О книге
2. Отзыв. Цитаты
3. Скопированные пара глав для ознакомления

"Автор: Смирнов Виктор
Название: Тревожный месяц вересень
Аннотация:
Осень 1944 года, заброшенное в глуши украинское село. Фронт откатился на запад, но в лесах остались банды бандеровцев. С одной из них приходится схватиться бойцу истребительного батальона, бывшему разведчику, списанному по ранению из армии... По роману снят фильм на киностудии им. Довженко в 1976 году".

"Тревожный месяц вересень" сайт "КИНОПАНОРАМА":



"Цитаты из книги «Тревожный месяц вересень»
И в это пронзительное утро я понял еще одну великую тайну: даже если человек прошел войну и испытал близость смерти, и силу фронтовой дружбы, и боль ранений, и многое другое, он не может быть мужчиной, пока не узнает чувства ответственности за женщину.
Сагайдачный умел слушать. Это редкое качество. Казалось бы, чего особенного: сиди, подпершись, и молчи, пока другой говорит. Но тот, другой, он сразу поймет, в самом деле ты его слушаешь или думаешь о своем. Тут дело не в ушах. Тут надо нутром слушать, воспринимать чужую жизнь как свою, тут надо любить и уважать человека, а его не всегда хочется любить и уважать. Страдать за него надо, когда и своих страданий хватает...
Без соблюдения Закона ты получаешь фашистское государство, которое давит всякие свободы, давит трудящихся ради интересов кучки поработителей. Может, формально там и есть законность. Но на деле каждый, кто поступает на службу такому государству, освобождает себя от власти законов. Становится просто силой, частицей той большой силы. Он уже от имени государства решает, что выгодно и что невыгодно. Он вроде бы не о себе уже думает, когда семь шкур с людей спускает. Тут у него всяких теорий достаточно... И расовые, и национальные там, какие угодно. Потому что без такого оправдания он будет кто? Бандит, насильник, узурпатор.
И то сказать: к чему бабе язык? Картошку отварить, ну, постирать, воды принести, печь протопить, кабанчика накормить, телка, корову, курей, мужа там, семью. Огород прополоть, овощ насолить... и прочее. Молча больше успеешь.
Кривой старикашка встретился мне на Глухарском шляхе. Он возил в Ожин картошку и теперь возвращался навеселе. Орал он во всю глотку про Галю молодую, и тощее его тело прыгало на пустых грязных лантухах, подстеленных на днище телеги.– Стой! - заорал он лошади, увидев меня. - Человек на дороге, берем человека!Единственный глаз его сверкал, как у драчливого петуха.
Знаешь, почему я не люблю железные дороги? - спросил Сагайдачный. Потому что с некоторых пор там появилась прекрасная надпись: "Вагон оборудован принудительной вентиляцией". Это слово вызывает у меня дрожь. Я не хочу принудительного воздуха, даже самого чистого. Люди хотят принудить друг друга к чему-то. Даже к благу, к счастью...
- Каждый должен перебеситься... а дальше хорошо бы пошло!– И Горелый перебесится?– А чего ж? Может, спокойно заживет. На работу заступит. Он мужик с головой, сообразит, чего как. Приспособится, еще не последний будет. Это в войну все убивцы, а в мирное время все мирные.
что такое государство, которое само не чтит Закона, которое Закон подгоняет каждый день под свою пользу?
А не можно по Закону обидеть человека, не можно наказать без суда и следствия. Даже если миллион человек захотят обвинить одного - нельзя без Закона. Ведь и миллион людей может ошибиться.
Закон в идеале, конечно, как должно быть ..., это есть выработанное всеми людьми, народом, правило для нормальных отношений, для защиты общества от своеволия отдельных личностей и в то же время для защиты каждой отдельной личности от своеволия общества...
Во мне проявилась пренебрежительность старшего, которая так ранит тех, кто смотрит снизу вверх, и которая совершенно незаметна тем, кто уже забрался на ступеньку повыше. Правильно сказано, что люди чувствительны к обидам, но только не к тем обидам, которые они наносят сами.
"Нигде человек не чувствует себя спокойнее и беззаботнее, чем в своей душе..."
Марк Аврелий
Лучше не знать ничего, чем полагать, что знаешь что-то. Это порождает самоуверенность. От полузнания рождаются большие неприятности
разве Закон может давать кому-либо преимущества?
Я никак не мог позволить себе использовать преимущество, которое давало оружие и власть, чтобы унизить человека, даже если тот держался нагло.
Тот, кто пасет, должен быть старше тех, кого он пасет. Во всяком случае, умнее. Может быть, в жизни каждого человека наступает время, когда он становится старше собственных мыслей. Когда он может ими командовать. Ставить по ранжиру, заставлять сдваивать ряды, равняться на правофлангового и так далее. Но я еще не созрел.
– Ишь ты наблюдатель какой! - сказал я. - Воротнички заметил, а посчитать забыл.– Глаз, он в такой момент не подчиняется, - сказал Попеленко. - Он как нищий - копейку видит, а руку нет.
Попеленко утверждает, что Варвара проста и безотказна в обращении, как русская трехлинейка девяносто первого дробь тридцатого года".
https://www.litres.ru/book/viktor-smirnov/trevozhnyy-mesyac-veresen-659005/quotes/?page=2

Фрагменты
Начало здесь: https://libcat.ru/knigi/proza/sovetskaya-klassicheskaya-proza/324838-smirnov-viktor-trevozhnyj-mesyac-veresen.html


"(Тревожный месяц вересень — читать онлайн ознакомительный отрывок
Ниже представлен текст книги, разбитый по страницам. Система сохранения места последней прочитанной страницы, позволяет с удобством читать онлайн бесплатно книгу «Тревожный месяц вересень»...) 159 страниц. Предлагаю ознакомительно несколько первых:
За поляной начинался темный и густой сосновый лес. Тут-то я и увидел ее. Косулю. Она резко выделялась на фоне леса, светлый силуэт ее был словно наклеен на темное. Потом она подпрыгнула, точно играючи, сразу всеми четырьмя тонкими ногами и помчалась по песчаной дороге вдоль леса. Она даже не касалась копытцами земли, до того была легка. Казалось, она, если захочет, может вот так же легко поскакать к белым паутинным полоскам на небе. Прочертит эдакую биссектрису и будет пастись на облаках.
Надо было идти, раз уж разбудили. Пришло время пить молоко. Солнце, которое неярко светило сквозь белые облачные нити, поднялось к своему сентябрьскому хилому зениту. В этот час моя бабка Серафима, первая ругательница на селе, учиняет дневную дойку. Чего только корова от нее не наслушается, пока бабка тянет ее соски. Казалось бы, молоко от таких слов должно закиснуть в подойнике. Но Зорька корова добродушная и меланхоличная. Молоко у нее густое, запашистое, тяжелое. Бабка говорит, что от такого молока только мертвецы не выздоравливают. "Вот назовите меня, милые, сучкой, вот чтоб мне больше ни шпырочки сала не съесть, какое лекарственное молоко. Вот кормите свою корову алоем, такого не надоите!"- заверяет соседок бабка. Соседки знают бабкин характер и не возражают. Молоко, впрочем, и в самом деле редкостное. Пью я его исправно, как лекарство.
Я встал, отряхнул хвою и паутину. Но меня задержало любопытство. Конечно же ни с того ни с сего косуля не металась бы по лесу. Кто-то спугнул ее, и мне захотелось посмотреть кто. Из-за любопытства меня и взяли в дивизионную разведку.
"Наверное, это Маляс или "ястребок" Попеленко, - подумал я.- У обоих есть оружие. На месте Попеленко я бы не забирался так далеко в лее".
Еще две недели назад в селе был второй "ястребок", квартирант Маляса, долговязый чахоточный Штебленок, но он пошел как-то в Ожин лесной дорогой, и потом его долго не могли найти - все потому, что искали в засыпанных листьями низинах, по буеракам и прияркам, по чертороям, а он висел на холме, в Шарой роще, на дубе, без сапог и фуфайки.
Отчаянно, по-базарному застрекотали сойки. Так надсадно они кричат только над охотничьей собакой или охотником. Над косулей они не станут так стрекотать, косуля для них своя. Они, сойки, не такие шумливые дуры, как кажется, вот только голос у них неприятный, от него такое ощущение, как будто наждаком по позвоночнику водят.
Стрекот перемещался быстро, и я понял, что сойки действительно гомонят над бегущей по лесу собакой. Вот уже протрещали крылья в ближнем сосняке, сойки поскакали с ветки на ветку и принялись орать, как у нас в сельпо орут, когда собирается очередь за тюлькой. Удивительные птицы. Их, как чужое племя, забросило к нам откуда-то с юга: цветастые они и нездешние. Помесь залетного попугая с родимой вороной. Разведчики мало добра видят от соек. Очень крикливые существа.
Должно быть, пес, который выбежал на поляну, придерживался такого же мнения. Он то и дело злобно косился на соек, болтая ушами, и принюхивался к земле, водил носом по колеям на песчаной дороге, как будто шарик катил. Это была крупная худая дворняга, имевшая в родословной, судя по ушам, пойнтера. Левый глаз собаки окружало темное, похожее на синяк пятно, что придавало ей какой-то подгулявший, лихой вид. Вряд ли этот гончак всегда наслаждался свободой, потому что светло-рыжая шерсть на шее была примята, как будто он лишь недавно освободился от веревки.
Он скользнул по мне взглядом - заметил-таки! - и, разбрасывая длинные лапы, вынюхивая дорогу, побежал вслед за косулей. Ни у кого в деревне такой собаки не было, поэтому я подождал еще немного, не появится ли охотник, но тот, видать, ждал косулю где-нибудь в засаде, на перехлесте троп. Если, конечно, пес не охотился в одиночку, если он не пустился в эту погоню от голода и тоски.
В это время прозвучала автоматная очередь. Патронов десять - двенадцать, метрах в семистах от меня, там, куда убежала косуля, а вслед за ней - пес. Стреляли из шмайсера - он бьет поголосистее, пораздельнее, чем наш ППШ, у которого темп стрельбы много выше. Я не сомневался, что косуле хана, потому что выстрелы не повторялись. Тот, кто стрелял, если бы промахнулся, непременно бы долбанул вслед второй очередью. Автомат - штука азартная.
Мне стало жаль косулю. Она бежала так легко, так свободно! Не зная, зачем мне это нужно, я отправился по песчаной дороге туда, где прогремели выстрелы. Конечно, это было слюнтяйство - беспокоиться о косуле. Может, во мне заговорило сочувствие разведчика? Разведчик часто оказывается в роли преследуемого. Когда повесят над головой пару ракет и высветят тебя на каком-нибудь открытом поле, да пустят с флангов скрещивающиеся трассеры, да еще подключат пару ротных минометов, вот тогда почувствуешь, что значит убегать от охотника.
– Пей, трясця твоей матери, - говорит бабка Серафима, наливая молоко в глиняный кухоль {2}, размалеванный "виноградиком".
"Трясця" - это излюбленное присловье бабки, и она ничуть не задумывается о том, что упоминает о своей собственной дочке. "Трясця", надо полагать, означает пожелание лихорадки, трясучки или "родимчика".
– Где тебя черти носят? - спрашивает бабка, наблюдая за мной и стоя рядом с глечиком, в котором приятно шуршит, оседая пеной, парное молоко. - Где это ты собакам сено косишь? Небось спутался с какой-нибудь нашей телкой? Они у нас гладкие, а ты вон какой! Тебе не об этом думать надо...
– И в кого вы у меня удались, Серафима, бабуся, добрая подружка бедной юности моей?.. - спрашиваю я.
Действительно, в кого? Дед мой, усатый, хитрый и своенравный хохол Капелюх, приехавший в Полесье якобы из вольнолюбивого Запорожья, непременно желал взять за себя белоруску: он наслышан был, что белоруски мягки, нежны и послушны. Чернявую хохлушку дед не желал, боялся, что при его, деда, характере найдет коса на камень. Три раза ездил старый Капелюх по Северному шляху якобы за лесом - все высматривал невесту на белорусской стороне - и наконец привез Серафиму. Красивая она была, Серафима, - старики в Глухарах помнили это, как помнили и то, что на третий день медового месяца дед вылетел из хаты как оглашенный и на плече его был отпечаток рогача. С тех пор и пошло, показывала ему Серафима наступательные действия в любых условиях.
Дед рано умер от паралича, и вот тогда-то выяснилось, что Серафима любила его безумно. Товарищ мировой посредник Сагайдачный уверял, что это типичный славянский вариант любви.
После смерти деда Серафиме туго пришлось. Она работала у печей на гончарном заводике и подкармливалась еще тем, что - тайно, конечно, исполняла обязанности повитухи. Деревенские бабы не любили ездить в роддом, хоть к тому и призывали заезжие районные врачи, а предпочитали приглашать Серафиму. Все, что зарабатывала, Серафима отсылала моей матери. Она и меня содержала, когда я учился в киевской школе, а мать вышла замуж и уехала. От матери я получал красивые открытки и признания в нежной любви, а от Серафимы деньги. Не по почте, разумеется, - Серафима не доверяла почте. Стянутые резиночкой трехрублевки и пятерки привозили односельчане, оказией. Записок при этом я не получал - Серафима была неграмотна. Но если бы она умела писать письма, то первым словом в них, было бы "трясця", не сомневаюсь... Трясця, мол, и трясця, учись хорошенько!
Подлив молока, бабка снова задает вопрос чисто риторического порядка:
– Где твои кишки мордует, господи прости?
Не могу же я рассказать ей, что ухожу за километр в "предбанник" и там лежу в одиночестве, глядя в небо, вспоминая ребят, вообще думая черт знает о чем. Или подаюсь на хутор Грушевый к семидесятилетнему Сагайдачному вести длинные разговоры и слушать рассказы о вещах малопонятных и далеких... Нет, об этом я не могу рассказывать даже бабке. Достаточно на хуторе одного дурачка Гната, пыльным мешком пришибленного. Поэтому при упоминании о гладких телках я делаю хитрое и многозначительное лицо, что заставляет бабку задавать все новые вопросы, причем в довольно острой форме.
Наконец я допиваю молоко, и бабка забирает кухоль.
– Спасибо, неню, - говорю я.
Это непереводимое "неню" в наших краях означает очень многое, вбирает в себя все понятия в диапазоне от "мамочки" до "нянечки". Слово действует на бабку безотказно. Это своего рода пароль, известный лишь двум сообщникам. Бабка, и без того сморщенная, как узбекский кишмиш, который всем выписывающимся из госпиталя выдавали сухпайком по графе "сахар", вся закутанная в невероятно рваные платки и кацавейку, вдруг улыбается, сморщивая свое личико до степени просто-таки невероятной. Она обнажает желтые зубы, "отдельно расположенные", как сказал бы Дубов, поясняя ориентиры перед выходом на задание. Глаза превращаются в две вишневые косточки, да и те тонут в сетке морщин. Ну и бабка! Соседки-старушки, желая сделать приятное, частенько говорят, что я очень на нее похож. Не может быть!
– У, черт подстреленный! - говорит бабка.
Зрелище это - улыбка бабки Серафимы - длится недолго. Думаю, что вообще оно никому в селе не известно, кроме меня, единственного внука. Выпив молока и сняв сапоги, но не раздеваясь, словно бы в согласии с уставом гарнизонной и караульной службы, падаю на постель, застеленную грубым цветастым рядном.
– Почты не было? - спрашиваю я.
Три мои заявления на имя райвоенкома ухнули словно в лесную чащобу. Даже переосвидетельствования не собираются делать, тыловые души! Не знаю, почему их смущают два метра вырезанных кишок. Как будто бы оставшегося метража мне не хватит. У человека, мне в госпитале сказали, девять метров толстого и тонкого кишечника.
Бабка не отвечает, гремит чугунками у печи.
– Так была почта или нет? - спрашиваю я.
Бабка гремит, двигает вьюшками, бьет в железную заслонку, как в барабан. Ох, не любит она почты. Неграмотная Серафима ревнует к ней и боится ее, ждет подвоха.
– Оглохли вы, Серафима?
* * *
То, что косулю убили, почему-то неприятно подействовало на меня. Двое их было, охотников, и один из них взвалил косулю на плечи и унес. Следы рассказали. На дороге остались отпечатки сапог и кровь. Много крови наверняка одна из пуль угодила в сердце или артерию. Из автомата не так-то просто попасть в бегущую косулю. Видать, стрелял фронтовик. По какую сторону фронта воевал он? В нашем Полесье бродят всякие людишки. Леса здесь густые, богатые леса. Если кому-то придет в голову вздернуть на дубовом суку "ястребка", то вот он, сук, рядом, долго не надо искать:
– Серафима! Была почта?
Бабка шурует у печи, как паровозный кочегар, озаренная красными бликами, и насупленно молчит.
Рушники, наборы фотокарточек, иконы в красном углу, пучки трав, развешанные по стенкам на просушку метелки полыни, предохраняющие от блох, все это начинает раздражать меня. Надоело мне в тылу!
– А, черт!
Я прыжком соскакиваю с кровати - только булькает парное молоко. К дьяволу надоевшую хату с метелками из полыни и блохами, которые не боятся ничего, кроме ногтей! Пойду куда-нибудь, может, на Грушевый хутор, к Сагайдачному, выслушивать разные философские изречения о жизни, можно даже к Варваре заглянуть - на что не решишься от тоски!.. Варвара тут же выставит на стол бутылку. В нее словно табачного дыма напустили, в эту бутылку, такой в Полесье сизый самогон, так несовершенны наши аппараты, которые сооружает великий изобретатель Крот, пользуясь автомобильными радиаторами, тормозными трубками и старыми казанами.
Хозяйка сядет напротив, уставится своими сливами. Попеленко утверждает, что Варвара проста и безотказна в обращении, как русская трехлинейка девяносто первого дробь тридцатого года. Впрочем, я не уверен, что в руках Попеленко русская трехлинейка безотказна. "Ястребок" всегда жалуется на неисправность и устарелость карабина, если бабы начинают попрекать его бандитами, что разгуливают в ближних лесах как у себя дома.
– Ты куда? - бабка Серафима встает перед дверью, держа ухват в положении "к ноге". - Куда это ты собрался, из-под рыжей кобылы яйца красть?.. Ну была почта, была, подавись ты ею, как старый Субоч рыбьей костью подавился!
И с этими словами бабка бросает ухват, лезет за Николая Угодника, самую высокую икону в красном углу, и достает сложенную вдвое розовую бумажку. "Ожинский рай-военком..." - и подпись крючком.
Повестка!..
– Серафима Ивановна, дайте я вас расцелую, неню!
Но бабка Серафима рыдает, вытирая лицо закопченной рукой.
4
В военкомате, в приемной, на лавках сидели мужики, курили в кулак, разглядывали плакаты, изображающие в виде уродов Гитлера, Геббельса и прочих, переговаривались. В назначенный час щелястая дверь открылась, и в приемную вошел парень, круглолицый, хорошей упитанности, с листком в руке. На гимнастерке, над правым карманчиком, у него были красная и желтая нашивки свидетельство ранений.
– Капелюх есть? - осведомился он.
Не люблю, когда меня называют по фамилии. Дело в том, что "капелюх" означает "шляпа". Не очень-то это подходит для разведчика. Вот бывают же прекрасные, звучные фамилии: Загремивитер, скажем, или Небоягуз.
– Есть, - буркнул я.
– Вас ждут в райотделе НКГБ, - сказал парень, разглядывая список и собираясь вызвать следующего.
– Чего? - самым глупейшим образом переспросил я.
– В ЧК вас ждут, - сказал парень. - Пройдите, младший, в этом же доме, соседняя дверь.
Это я и сам знал, что соседняя дверь.
– Слушай, земляк, а чего я им нужен, этим? - спросил я. - Мне же до вас повестка...
Тут парень впервые посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, но с той легкой замутненностью, которая, по моему стойкому убеждению, приобреталась исключительно на канцелярской службе. Когда люди начинают существовать для тебя в списках, глаза обязательно затягивает- легкая поначалу-поволока. Эта поволока - как стеночка. У нас в дивизии был писарь Шаварыкин, так он, пока медленно поднимал свои красивые воловьи очи, убивающие наповал штабных связисток, успевал построить настоящую кирпичную стенку. Быстро так-раз, раз, раз, по кирпичику,- и уже между тобой и им стенка, и сразу ясно, что такие, как ты, у него ходят в списках повзводно и поротно. Сразу иной масштаб мышления чувствуешь.
Но парень вдруг улыбнулся, открыл два ряда никелевых зубов, которые сияли, как бампера трофейных машин, и эта улыбка враз разрушила стеночку и вместе с ней мои стойкие представления о канцеляристах.
– Съедят они тебя, что ли? - сказал парень. - Иди, землячок!
С самыми неясными предчувствиями я открыл дверь, которая вела в райотдел НК.ГБ. Пока я шел лесной дорогой в Ожин, пока меня подвозили усатые попутные "дядьки" на немазаных подводах - от нас до Ожина около тридцати километров, я успел набросать довольно живописный план моей встречи с военкомом. Конечно же меня должен был принять сам райвоенком. "Младший лейтенант! Мы получили ваши заявления с просьбой об отправке на фронт, в родную воинскую часть. Мы решили удовлетворить вашу просьбу. - Потом он подумает, по-отечески обнимет меня и скажет: - В добрый путь, товарищ...- Нет, не Капелюх, нет... - В добрый путь, лейтенант!"
Все могло бы быть красиво. И вот меня вызывают в ЧК, как какую-нибудь подозрительную личность.
В райотделе НКГБ, словно бы извиняясь за невнимательность райвоенкома, меня принял начальник отдела Гупан, гладко, не по военному времени, выбритый человек внушительных командирских размеров. Если бы у него не было на плечах подполковничьих погон, все равно он по одной лишь фигуре тянул на два просвета. Он был под стать старинному несгораемому шкафу, что стоял в кабинете. Мне показалось, что Гупан попал сюда из пограничников. У нас в разведке служили двое бывших пограничников, они чище всех брились: говорили, что так у них заведено.
Рядом с начальником сидели длиннолицый капитан с болезненными, слезящимися глазами и курносый юноша в большом, отцовском видать, пиджаке с широченными ватными плечами, с белым воротничком навыпуск. Этот-то уж наверняка был из районного комсомола. Мне что-то не понравилось, что здесь сидит юнец с белым воротничком навыпуск. Вдруг показалось, что он собирается набирать старших пионервожатых для школ. Даже зябко как-то стало от этой мысли.
– Садитесь, Иван Николаевич, - сказал начальник райотдела, когда я отрапортовал.
Перед ним лежала тоненькая папочка, и он просматривал листочки. Огромные лапищи его были созданы не для бумаг. Он рассматривал бумаги осторожно, словно боясь повредить. Капитан тоже смотрел в листочки, склонясь к плечу начальника. Юноша же уставился прямо на меня и улыбался восторженно. По-моему, он хотел этим сказать, что все происходящее для меня и для него - большое, светлое и радостное событие в жизни. Это-то меня и пугало.
– Как вы себя чувствуете, младший лейтенант? - спросил капитан, продолжая искоса заглядывать в листочек. Конечно же это было мое личное дело. И там было записано не только мое имя-отчество, но и все, что положено, в том числе заключение врачей. Про два метра кишок и прочее. Так что валять дурака не имело смысла. Но...
– Чувствую себя очень хорошо, - сказал я. - Раны залечены. Готов на фронт. Честное слово!
– Сказывается операция? - спросил начальник рай-отдела.
– Нет.
– А осколочки?
– Нормально. Иногда, на погоду... Но могу и бегать, и прыгать. Все пройдет.
– Комсомолец? - выбухнул юноша.
– Комсомолец.
Юноша заулыбался пуще прежнего и победно оглядел капитана и начальника райотдела. Как будто он прежде и не догадывался, что я комсомолец, и теперь переживал буйную радость. Ему было лет шестнадцать.
– Вот что, Иван Николаевич, - сказал начальник отдела.- Мы с тобой люди взрослые, что мы будем в прятки играть... На фронт тебе пока нельзя. Кумекаешь? Надо еще подкрепить здоровье, отдохнуть в сельской местности, на воздухе. Знаешь, огурчики там, помидорчики, медок. Да и время хорошее, вересень стоит, бабье лето... хоть и холодноватое что-то. У нас есть другое задание. Боевое! Мы совместно с товарищами Овчухом и Абросимовым, - он кивнул в сторону капитана и юноши, - подбираем кадры бойцов истребительного батальона, "ястребков" попросту, no-народному говоря. Не скрываем - работа опасная. Официально батальон дислоцирован в Ожине, в райцентре, но нам приходится разбивать "ястребков" на небольшие... совсем небольшие группы и распределять по селам. Что делать? Людей нет... Фактически "ястребки" в селе бойцы самообороны. Пока единственная защита от бандитов и опора Советской власти. Сам знаешь, как неспокойно в лесах. Фашисты ядовитые зернышки в нашу землю побросали. Волчьи ягодки после себя оставили. Предлагаем тебе должность старшего в вашем селе, взамен погибшего Штебленка.
Вот так-так!..
– Это выходит... вроде милиционером?
Вот ведь влип. Узнали бы ребята в дивизии!
– А что, зазорно?
Тут я сообразил, что поступаю неосмотрительно, поддавшись первому чувству. С начальством надо держать ухо востро - это солдатское правило.
– Почему же? - спросил я. - Дело как раз ответственное. Думаю, не справлюсь. Тут надо кого-нибудь постарше.
Самое ужасное, что, хватаясь за первые попавшиеся доказательства непригодности к новому назначению, лихорадочно изобретая различные способы спасения, я понимал всю их бесплодность. Уговорят они меня, как пить дать уговорят. Их трое, а я всегда теряюсь в разговоре с начальством, даже если оно представлено в одном лице. Конечно, с юнцом я бы справился.
– Мне ведь двадцать лет... Сначала надо набраться фронтового опыта.
– Как раз ваш фронтовой опыт нас и привлекает, младший лейтенант, - сказал капитан с какой-то особой, хорошо поставленной профессиональной нежностью в голосе.- У нас ведь кто в "ястребках"? Больше необученные. Трудно с кадрами. Так вот, товарищ Капелюх.
"Начальник райотдела умнее, чем капитан, - подумал я. - Он меня зовет по имени-отчеству".
– У вас опыт разведчика... И вы - местный!
– Да какой из меня разведчик! - взмолился я. - Меня взяли, потому что городскую десятилетку окончил... Немецкие документы читаю. "Шпрехаю"... Мне ни разу не давали фрица пристукнуть... Чтоб своими руками. Так, издалека стрелял. Из автомата! Какой уж тут опыт! Вот у нас ребята в разведке были - это действительно! Мне бы у них сначала подучиться.
Что правда, то правда. От самых тяжелых дел Дубов меня почему-то оберегал. Ножа не давал. Стрелять-то я в них стрелял, видел, как падают, как умирают. Но так, чтобы ударить в живое, сойдясь... Дубов говорил, что такие задания он будет давать мне в крайнем случае, что это не для впечатлительных, от этого нервная система страдает.
Капитан усмехнулся и прошептал что-то на ухо начальнику райотдела. Мне стало совсем тоскливо, я понимал, что для них дело уже решенное, но они почему-то очень хотят, чтобы я сам согласился.
– К тому же я, собственно говоря, не местный. Просто здесь бабка живет. Ну, родился я здесь... В каникулы приезжал. Вообще-то я городской, учился в Киеве, школа номер шесть, на Советской площади...
Я говорил и боялся остановиться, потому что понимал- сомнут они меня, задавят и не видать мне ребят как своих ушей. Мне оставалось отстреливаться до последнего и надеяться на чудо.
– Ну вот что, Иван Николаевич, - сказал начальник райотдела, когда мои обоймы иссякли.- Я же к тебе не е приказом, а как старший товарищ. Как член ВКП(б) к комсомольцу, с просьбой и поручением: пособить народу на боевом участке. Не хочешь, силком не заставим. Нам которые из-под палки не нужны. Но на фронт тебе все равно дороги нет. Кумекаешь? Поступишь куда-нибудь работать... Пожалуйста! Завклубом... или инспектором райосвиты {3}. Правда, Абросимов? - спросил он у комсомольского юноши.
– Не сомневаюсь, что товарищ Капелюх выберет путь не тот, что протоптанней и легче, - ответил Абросимов, сияя, почти нараспев.
* * *
Ночевал я у этого юного комсомольского вожака с белым воротничком навыпуск. Он сам предложил. Я стоял у магазина с сидором, набитым положенным мне на ближайший месяц пайком. "Ястребки", как мне пояснили в рай-отделе, должны были получать кое-какое довольствие, чтоб оружие не падало из рук, и раз в месяц отовариваться в районном распределителе; я, конечно, отказываться не стал и получил три буханки черного хлеба, два кило пшенки и шмат старого сала. На плече у меня висел карабин номер 1624968. Расторопный инвалид из распределителя пообещал в следующий раз додать сахару, тушенки и муки. "Ты заходи", - сказал он, попросив меня расписаться за неполученное. "Смотри, выживу, зайду", - сказал я. Он улыбнулся.
Автомата, конечно, не нашлось, хотя я и пытался уломать старшину-каптенармуса, который молча перебирал карабины в сейфе. О гранатах нечего было и заикаться, но меня это не очень беспокоило: я-то знал, сколько в нашем селе припрятано гранат. Инша - река рыбная. Кроме карабина я получил брезентовый ремень с подсумками, восемь обойм и фуражку. Сапог тоже не нашлось. Зато мне выдали красивое удостоверение с печатью.
Стоял я у магазина и соображал, куда бы податься на ночлег. Дело клонилось к вечеру, нечего было и думать добраться до села. Ночью по нашим дорогам не ездят. Можно было пойти в сарай, который назывался автобусной станцией, но я видел, что там делается. Беда в том, что Ожин выжгли еще в начале войны. Здесь были казармы, и немецкая авиация, набросав "фонарей" в ночном небе, сделала из города костер. Бомбили небось неприцельно, по квадратам. Теперь большая часть Ожина состояла из печных труб, которые торчали как стволы невиданной величины зениток; город как будто с запоздалой готовностью собирался отразить новый налет. Но фрицы сюда уже не залетали.
Опыт подсказывал мне, что в таких местечках пустят на ночлег более охотно, чем в уцелевших, благополучных, но проситься в дом для меня было всегда мучительно. Кукаркин, тот у нас в разведке был большой спец по этой части, он действовал решительно, по-суворовски: "А что, хозяйка, не найдется ли среди ваших горшков местечка для моего котелка?" Или: "Разрешите моим чеботам переночевать под вашей лавкой?" Он ловкий был парень и, случалось, утром выходил с хозяйкиной половины, щурясь как кот. По-моему, военная жизнь доставляла ему определенное наслаждение.
Когда этот юный Абросимов легонько толкнул меня в плечо, я особой радости не испытал. Чем-то он меня раздражал, улыбкой, что ли? В нем чувствовался некоторый избыток усердия, а когда повоюешь, насмотришься на всякое, начинаешь понимать, что избыток усердия страшнее лени. На фронте быстро взрослеешь, недаром там год засчитывается за три. Он улыбался, Абросимов. Теперь на нем поверх пиджачка была надета куртка желтой кожи, сильно повытертая в складках. На правом плече белела проплешина - от ружейного ремня, что ли? Отцовская, наверно, была курточка, очень широкая, просторная; если бы у Абросимова был братишка-близнец, то они могли бы носить ее вдвоем, зараз. Конечно же Абросимов полагал, что кожаная куртка придает ему комиссарский вид. Все мы прошли через это... В военкомат в сорок первом я тоже пришел в кожанке, которую тут же, по выходе, отдал хозяину, дружку Витьке.
– Вы, наверно, кого-нибудь ждете, товарищ Капелюх?- спросил Абросимов.
– Жду, - сказал я, недовольный этим обращением.- Может, трамвай подойдет.
– Хм! - смутился он. - Это шутка? Знаете, мы сегодня семь человек приняли в "ястребки". И все замечательные ребята. Комсомольцы! Знаете, решили покончить с бандитизмом в районе.
– Это здорово! - сказал я.
– Вы не переживайте, товарищ Капелюх! У нас тут, можно сказать, как на фронте: боевая обстановка. И товарищи будут. Мы вам поможем, товарищ Капелюх!
– Это здорово... Что ты заладил: "Капелюх", "Капелюх"! Знаю, что Капелюх.
– Извините, - смутился он, но тут же вернулся к прежнему восторженному тону: - Знаете что? Пойдемте ко мне в гости. А может, вы согласитесь у нас переночевать, а? Чего вам спешить? Надеюсь, вам не повредит эта задержка?
– Ладно, - буркнул я. - Конечно, времени мало... Ну ладно! - И пошел за ним, придерживая сидор, прыгавший на спине.
Абросимов оглядывался и поправлял свою желтую кожанку. Он несколько раз провел ладонью по правому плечу, где светлела проплешина от ружейного ремня, словно бы стараясь скрыть этот след боевого прошлого... Но меня ему было не провести. Всего лишь четыре года отделяли меня от Абросимова. Я знал все эти штучки.
* * *
Первым делом он показал мне свой ТТ. Подышал на него, протер и протянул на ладони.
– Это нам выдали... Ведь придется разъезжать по району... Возможны, - он перешел на шепот, - боевые столкновения.
По-моему, ТТ этот выбраковали при инвентаризации в армии. Ствол был изъеден раковинами, и механизм спуска заедало. Но Абросимов очень гордился оружием, и я не стал обижать хозяина.
– Я прямо из девятого класса пошел на комсомольскую работу, - рассказывал Абросимов. - Учиться буду по вечерам. Сейчас ведь не до этого, правда? Сами понимаете, как трудно с кадрами... Война!
– Да, война, - согласился я. .
Потом мы пили чай с сахарином. Абросимов познакомил меня с матерью и сестрой. Сестренке было лет пятнадцать, самый вредный, по-моему, возраст, когда не знаешь, как с ними обращаться: то ли девушка, то ли девочка. Она была бледненькая и очень серьезная, наверное, какая-нибудь там отличница. Ну как же давно это было! школа. Девчонка смотрела на меня во все глаза, а я не знал, о чем с ней заговорить. И с матерью Абросимова я тоже не знал, о чем говорить. Она была учительница. Если перед тобой учительница, то всегда можно, по одному движению, или слову, или взгляду, догадаться, хорошая это учительница или нет, любят ее в классе или не любят, или, может быть, делают вид, что любят. Так вот, мать Абросимова была хорошая учительница, в этом не приходилось сомневаться. Тощенькая, глазастая, но очень спокойная и добрая. Такие никогда не притворяются, а хуже нет, если учитель хочет притвориться в классе не тем человеком, какой он на самом деле: робкий, а с учениками намерен быть решительным и смелым; нелюдимый, а строит общительного. Ребята в школе быстрые, сразу распознают. Они многое могут простить, а ложь и притворство нет. Зато хорошую, открытую душу, пусть со слабостями, полюбят без оговорок. С расстояния мне было все это хорошо понятно. Время разъяснило. Я даже позавидовал Абросимову. Славная у него была мать. Когда я по неосторожности просыпал сахарин из облатки, она так тихо и одобрительно улыбнулась мне: мол, не горюй...
Вот только я не знал, о чем с ней говорить, и потому смущался. За время войны я все забыл о школе, почти все. Помнил, кажется, только лица людей, а о чем говорили, чему учили - забыл начисто. Немецкий, конечно, еще держался, потому что практика была. Но по-немецки за столом не поговоришь, тем более практика у меня была особая: "Отвечать немедленно!", "Когда прибыл полк?", "Кто твой командир?", "Не строй из себя немого, ублюдок!", "Ползи впереди!".
Ночью Абросимов - мы спали на полу в углу комнаты, а мать с дочкой на единственной кровати - толкнул меня и прошептал:
– Я ведь тоже на фронт просился... Не пустили!
Ему очень хотелось поговорить по душам, но я притворился, будто сплю. Мне не до него было. Этот день многое сломал в моей жизни, и я понимал, что старое ушло и теперь все пойдет по-другому. Выходило, что до конца войны, а то и дольше сидеть мне в селе Глухары с карабином No 1624968 и охранять мирный труд бабки Серафимы и прочих там. Начальник райотдела, прощаясь, сказал, что мой долг отныне - стоять на страже Закона и Порядка. Ну, не допускать перегибов, ни в чем не ущемлять достоинства советского гражданина, так много пережившего в годы оккупации, но при этом уметь отличать друзей от врагов. И еще - при опросах быть вежливым, не кричать, не пугать, не грозить.
– В общем, - сказал Гупан, - у тебя почетная миссия.
Должен же он был что-то сказать на прощание. Закон- это какие-то статьи в толстых и пыльных книгах. При слове "закон" мне всегда вспоминалась сумрачная комнатушка в загсе, куда мы с матерью еще до войны приходили получать выписку из метрической книги. Мама потеряла метрику, сначала метрику, а потом и меня это когда она вышла замуж, вручила меня бабке Серафиме и отбыла. В тот день нас здорово намучили в загсе. Прокуренная старушка, у которой от табака голос стал почти как у Шаляпина, перерыла все книги, толстенные и пыльные. "Все должно быть по Закону". С тех пор мне стало казаться, что закон спрятан в толстенной книге и никто толком не знает, как его оттуда извлечь, и, вообще, возиться с законом - занятие для прокуренных старушек, у которых на верхней губе желтые усы. Два года на фронте не изменили моего отношения к законам. Кстати, старушка так долго рылась в книгах потому, что все перепутала и искала меня по фамилии отца, тогда как у меня фамилия матери. Мама у меня тоже Капелюх. Изабелла Капелюх - это же надо было придумать! Бабка Серафима уверяла, что до шестнадцати лет мою маму звали Параской - у нас в Полесье такое имя не редкость. Но, уехав в город и поступив в загадочное учебное заведение под названием "трудшкола", мама, дочь бедного крестьянина, стала Изабеллой. Фамилия же у отца была якобы Беспудников, и я знал от мамы, что это отважнейший летчик, погибший при покорении Арктики. Я изучил всех покорителей Арктики, но Беспудникова среди них не нашел. Вообще, туманная была история с моим отцом. Что-то там было как-то не по закону. Куда-то он исчез, даже фотографий его я у матери не видел. А потом мать вышла замуж и оформила этот брак законным путем.
Страж Закона. До сих пор я знал один ясный и четкий закон военного товарищества. В нем не было ничего сложного, ничего книжного и путаного. Дубов, который тащил меня по полю, до того никаких законов не проходил. Тащил, и все. Хотя и в нем самом сидел осколок, перебивший ключицу. Но сейчас речь шла об иных законах.
* * *
Утром, прощаясь, Абросимов сказал мне:
– Знаешь, я к тебе приеду. В Глухары. Знаешь, вдруг возникнут какие-нибудь трудности, надо будет помочь. Дело для тебя новое, а мы тут обобщим кое-какой опыт по "ястребкам"... Наметим пути, поставим задачи!
– Валяй, - сказал я. - Ты человек вооруженный...
Он принял это всерьез, слишком уж он гордился своим ТТ и кожаной курткой. Лучше бы я обругал Абросимова, чтобы это его желание - навестить меня в далеких Глухарах - завяло на корню. Но я слишком был поглощен своими мыслями.
– Мы будем дружить! - крикнул на прощание Абросимов.
Он стоял на пороге своей хибары в небрежно накинутой на плечи курточке желтой кожи с проплешиной на плече, и воротничок его белой рубахи трепетал на ветру. За ночь мама успела выстирать и отгладить рубашку, чтобы сынок мог достойно выглядеть в райкоме. Наверно, мама-учительница очень гордилась своим правильным и умным сыном.
5
Кривой старикашка встретился мне на Глухарском шляхе. Он возил в Ожин картошку и теперь возвращался навеселе. Орал он во всю глотку про Галю молодую, и тощее его тело прыгало на пустых грязных лантухах, подстеленных на днище телеги.
– Стой! - заорал он лошади, увидев меня. - Человек на дороге, берем человека!
Единственный глаз его сверкал, как у драчливого петуха. Я не удивился бы, если бы он оказался еще вдобавок одноруким или одноногим. Все мужское население в наших местах крепко отличалось по части дефектов - скрытых или явных. Неувечные были на фронте, а в селах оставались, как говорила Серафима, "одни сторожа" - в ее представлении сторожем мог быть только инвалид.
– За кого воюем? - опросил старикашка, скосив глаз на мой карабин.
– А тебе за кого надо?
– Э!.. - старик погрозил мне черным пальцем. - Мы и так пуганые. Нам все равно. Вшисткоедно!
– Ну, тогда вези и помалкивай. Про Галю дома споешь.
Если бы кто-либо из бандюг захотел проверить, кто это там голосит на дороге, карабин вряд ли выручил бы. А мне не хотелось, чтобы моя новая карьера оборвалась в самом начале. Это было бы неавторитетно, что ли, и повредило бы репутации бывших разведчиков.
Лес, который сжимал с обеих сторон песчаный шлях, словно бы изменился с тех пор, как я побывал в Ожине. Он посуровел, потемнел, хотя день выдался легкий и прозрачный; он приобрел иные свойства, как только у меня завелось удостоверение, подписанное ожинским начальством, а на плече повис карабин. Глауберову посадку - был у нас такой лесничий, немец Глаубер, - где я хотел на обратной дороге набрать опят, мы проехали не останавливаясь. Ну их к дьяволу, эти опята. До Глухарев было еще далеко, а сумерки приближались.
Мы спустились в долину Инши, и сосняк сменился осинником. Он был разноцветным, на каждом листе будто кто-то опробовал новую краску. Плотные, жесткие листья переливались и словно подмаргивали. У нас в Полесье осинник не любят-пустое дерево. Ни на поделки оно не идет, ни на дрова, разве что на спички. "Иудино", как известно, дерево, проклятое. Мне же осинник всегда нравился. Без него наши леса поскучнели бы. Осина - говорливая, даже в тихий день она о чем-то бормочет, играя листьями, с ней весело...
Сейчас я прислушивался к шелесту осиновых листьев настороженно. Даже сквозь повизгиванье колесных втулок и глухие удары копыт был слышен невнятный переговор деревьев, их вкрадчивый шепоток: "шур-шур-шур-шур..." Места пошли болотные, запахло сыростью и мятой. Осенняя паутина летала высоко над головой, поблескивая в неярких солнечных лучах. Телега въехала на полуразвалившуюся гать и, стуча колесами, кренясь, потрескивая, покатилась в сторону реки Инши.
Вот на этой Иншинской, лопнувшей как гнилая нитка, гати связь нашего лесного района с цивилизацией, воплощением которой являлся полусожженный Ожин, обрывалась. Ни один автомобиль не смог бы переправиться через Иншу, потому что подходы к реке были заболочены. Когда-то, до войны, гать поддерживалась и по ней ходили "летучки" - полуторки с газогенераторными колонками по бокам кабины. Шоферы то и дело останавливали машины, кидали загодя заготовленные чурки в эти свои черные колонки, раздували гаснувший огонь и кляли изобретателя, вздумавшего экономить бензин.
С той мирной поры гать не один раз бомбили и ломали гусеницами танков, и в конце концов она стала проезжей только для таких легких драбинок, как у кривого старика.
Но даже и эта драбинка возле Бояркина ключа застряла, и мне пришлось подталкивать ее плечом. Хитрый старикашка тоже делал вид, что толкает. Пришлось постараться. Не станешь же рассказывать каждому встречному, сколько осколков извлекли из твоего живота, а сколько не успели извлечь. Обстоятельства эти сугубо личные.
Наконец колеса, попавшие между полусгнившими бревнами, снова вернулись на настил, и телега попрыгала дальше. Мы преодолели гать и пологим песчаным бережком спустились к самой реке. Инша здесь разливается плесом, и ее обычно переезжают вброд, разве что осеннее или весеннее половодье не даст.
Старикашка пустил лошадь в воду, дал ей напиться и засвистел. Не знаю как где, но у нас в Полесье всегда почему-то свистят, когда хотят, чтобы лошадь напилась и заодно помочилась. И лошади к этому приучены. Кобыла у старикашки не была исключением, она постаралась. По Инше поплыла густая пахучая пена. Так мы отметили переправу: свистом и пеной. Это торжественное событие следовало бы запомнить - я пересекал некую не отмеченную, но очень важную границу. За пределами Инши я больше не мог рассчитывать ни на чью помощь, по крайней мере срочную помощь. Дальше не было ни телефонной связи, ни сколько-нибудь сносных дорог. Глядя на высокий пагорб {4}на том берегу, выделявшийся среди ровного, поросшего верболозом пространства, я подумал, что это и есть самой природой поставленный пограничный столб, обозначающий начало наших необъятных лесов.
Дедок, посвистывая, подождал, когда кобыла справится со всеми своими делами, и дернул вожжи. Мы переехали речку, по которой уже плыли, крутясь, узкие ивовые листья и округлые, как пятаки, желтые листья берез.
Напрягая сухожилия, лошадь вытащила телегу на крутой правый берег Инши. Дальше дорога раздваивалась, более торная шла, огибая песчаный пагорб, налево, к большому селу Мишкольцы. Крутобокий пагорб, проросший поверху чахлыми березками и сосенками, был идеальным местом для НП. Это обстоятельство я отметил машинально, по привычке.
– Ну, мне налево, - сказал дедок. - А вам, вооруженный товарищ, куда?
В голосе его слышалась обида. Мы ехали часа два или три, и за это время он мог бы спеть много славных песен - и про Галю молодую, и про Дорошенка, и про три вербы.
– Слушай, отец! - сказал я, спрыгнув с телеги.- А приходилось тебе встречаться здесь с бандитами? Ну, на этой дороге?
Жаль мне было отпускать этого бывалого, тертого старичка, не узнав ничего.
– С бандитами? - Глаз его косо и настороженно скользнул по моему карабину. - Не... Вооруженные люди попадались, случалось. Вот вроде вас.
– А где попадались? В каком месте?
– Да разве ж я упомню? Память стариковская... Вот вы с воза соскочили, я вас и забыл.
И он тронул в сторону Мишкольцев. Через минуту до меня донеслось: "Ой ты, Галя, Галя молодая, чому ты не вмерла, як була малая!"
И тут я впервые понял: мои отношения с полещанами будут теперь складываться сложно, ох как сложно! До вчерашнего дня я был их земляком, внуком известной ругательницы бабки Серафимы, приехавшим на побывку после ранения. Я был вправе рассчитывать на симпатию и откровенность. От меня никто ничего не скрывал. Никто не находился от меня в зависимости, и сам я не зависел ни от кого. Со мной говорили в открытую, не хитря.
Вскоре песня про Галю стихла вдали. Я постоял, прислушиваясь: не едет ли кто со стороны Ожина. Но было тихо, и я, взвалив сидор на плечо, поковылял по усыпанной хвоей обочине. От Инши до Глухарев было километров восемнадцать. Впереди вставал вековой сосновый бор. Я оглянулся. Прощай, Инша, прощай, Ожин. Прощай, песчаный холм, господствующая высотка на никем не отмеченной границе.
Не знаю, случайно ли это произошло или в том было какое-то предзнаменование, но остановился я на передых в Шарой роще, километрах в пяти от Глухаров. Идти дальше уже не было сил. Не думая больше о бандюгах, я бросил на землю карабин, сидор и улегся рядом. Дело в том, что я не могу долго идти пешком - кишки начинают ныть. И так противно ноют, как будто в глубине тела тяжелые окованные жернова жуют новину. И с каждым шагом они все тяжелеют и тяжелеют.
Я лежал - и жернова постепенно замедляли свой ход, как в ветряном млыне, когда к вечерней зорьке стихает ветер. Лес снова вернулся на свое место, я стал замечать все, что окружало меня. Дубы в Шарой роще обступали петлявую дорогу нестройной толпой. Листья на них держались еще прочно, только сжелтелись слегка, и желуди устилали землю плотным слоем. Солнце уже угасло, светились только высокие легкие облака. Паутина, поднятая теплыми токами воздуха, теперь снова опускалась на землю, и я снял с лица несколько липучих легких нитей.
Какой-то запоздалый желудь сорвался с ветки над моей головой и, звонко ударившись о ствол карабина, отрикошетил в сторону. Майский жук, обманутый теплом бабьего лета, забился вдруг в ветвях. Звуки эти вновь насторожили меня. В гудении жука, таком непривычном для сентябрьской поры, в металлическом звоне карабина как будто звучало предостережение, призыв к какому-то очень важному воспоминанию.
Залитый кровью след упавшей косули, следы тяжелых армейских сапог? Нет-нет... Я обвел взглядом кудлатые огромные дубы, нависавшие надо мной как горы. Верхушки их еще светились слегка желто-розовым, а нижние, самые тяжелые и могучие ветви были темны. Остро запахло вечерней сыростью и прелым листом. Снова протрещал в ветвях желудь.
Я поднял голову. Надо мной нависал черный, обгоревший сук,- видно, когда-то молния ударила в дуб, но дерево оправилось, зеленые побеги скрыли черноту ожогов, и только один крюкастый сук тянулся из ветвей, как хищная птичья лапа.
И тут я вспомнил. Штебленок! Его повесили здесь, в Шарой роще, недалеко от дороги. Может быть, на этом самом суку. Я плохо знал Штебленка, видел его однажды, когда он заходил к бабке справиться, с какого это фронта я прибыл на побывку. Я показывал ему документы. Штебленок был мрачен, долговяз, то и дело кашлял; говорили, что долго ему не протянуть. Но умер он все-таки не своей смертью. Умер он оттого, что ему на шею накинули петлю и подтянули к суку.
Нельзя сказать, что Глухары тяжело переживали его смерть. За военные годы к смертям вообще притерпелись, а главное, Штебленок был пришлый человек, его специально назначили в помощь "ястребку" Попеленко, потому что одной из задач "ястребков" была борьба с самогоноварением, а в этом деле Попеленко был явно слабоват. Запах самогонки, особенно пшеничной, лишал его самообладания и мужества, это знали все. Но даже если бы Попеленко и не имел этой простительной, с точки зрения глухарчан, слабости, все равно ему не справиться было с местными самогонщиками, потому что все они приходились ему кумовьями, сватами, крестными и так далее. Говорили, что именно поэтому с белорусской стороны Полесья, из-за болот, прислали Штебленка.
Нет, я не знал Штебленка и не очень-то задумывался над тем, кто и как подстерег его, когда он шел через Шарую рощу. Ясно, что повесили его не обиженные самогонщики. Самогонщики могут клясть, призывать на голову своего недруга лихоманку, трясучку, тиф, холеру, всякие редкие, даже неприличные болезни, но никогда не накинут на шею петлю. Петлю накинули лесные бандюги, привычные к таким делам, недавние полицаи и каратели. Только они могли это сделать.
Выходило так, что в этой самой Шарой роще вместе со смертью почти не знакомого мне Штебленка была решена и моя судьба, потому что сейчас я занимал его место и должен был продолжать то, чего он не успел сделать. Оказывается, мы с ним стояли на одних мостках, однако не знали этого.
Я еще раз взглянул на черный сук. Мне показалось, что он стал ниже и когтистее. Инстинктивно я подтянул к себе карабин, передернул затвор. Прохладный сумеречный ветерок потянул по роще, жесткие дубовые листья коротко проскрежетали, сорвалось еще несколько желудей. На дальний суховершинный дубок сел ворон, черный крук, самая мрачная и зловещая птица в Полесье, прокричал что-то, как испорченный репродуктор, и замахал крыльями. Круков развелось в наших лесах, как никогда, они бродили по местам боев, проверяли, где размыло дождем поспешно устроенные фронтовые могилы.
Через несколько секунд сидор подпрыгивал на моей спине в такт неровной походке, а карабин, взятый под мышку, высматривал дулом дорогу. Сумерки быстро вползали в лес, тень накрывала просеку, которая вела к Глухарам.
"Почему они повесили именно Штебленка? - размышлял я, оглядываясь по сторонам. - Потому, что он "ястребок"? Но Попеленко жив. И, кажется, не очень-то боится. Раз в месяц отправляется в Ожин за "усиленным питанием". Спит по ночам, не опасаясь, что однажды ночью ему высадят окна и двери и попросят пройтись до ближайшего леска...
Черный крук пронесся над моей головой, со свистом разрезая воздух большими, сильными крыльями. Он прокричал что-то, словно по жести процарапал когтями, и полетел к какой-то одному ему известной цели.
Глава вторая
1
– Ай, боже ж мой, боже! - причитала бабка Серафима.- Да за что ж это тебя? Да чтоб им, душегубам, дрючком руки-ноги переломало! Да чтоб им на том свете ни дна ни покрышки!.. Отзовется, отзовется им! Бог не теля, видит крутеля! Даст им жаба титьку, ой даст!
Это она, очевидно, в адрес начальника райотдела НК.ГБ товарища Гупана высказывалась. Бабка Серафима, едва успев заметить карабин и ремень с подсумками, сразу догадалась, в чем дело. Мое назначение конечно же ее не обрадовало. Она стояла посреди двора, опустив к ногам дежку с горячей мешанкой для кабанчика Яшки, и, окутанная паром, походила на ведьму, выскочившую из-под земли. Большой грубый платок закрывал голову бабуси, оставляя лишь небольшую амбразуру, из которой выглядывало смуглое сморщенное личико. Бабка повела беглый огонь, ее просто трясло. В Глухарах это называлось: "Серафима раздрюкачилась". В такие минуты жители села предпочитали обходить наш дом стороной, бабка не считалась ни с кем, и ни одна молодуха, даже самая бойкая и злая, не могла переругать Серафиму. До войны мою бабусю вообще старались не пускать на колхозные собрания, особенно после того, как она, не стесняясь в выражениях и жестах, вступила в полемику с председателем райисполкома товарищем Пентухом, человеком сельским, простым и парнем не промах, который, однако ж, перед бабкой спасовал.
Я смирно стоял посреди двора, опершись на карабин и выжидая, когда иссякнет запас пара.
Нелестно охарактеризовав районных начальников, которые явно вознамерились загубить "бидну дытыну", бабуся перешла к разбору моих недостатков:
– А ты чего поперся? Ты ж дальше ноги не сикаешь, черт, у тебя ж молоко на губах не обсохло, тебя ж немцы, как петуха, общипали, тебе надо задницу на печи греть!.. Из тебя "ястребок" как из собачьего хвоста сито! Ты ж культыгаешь, как ломаное колесо!
Я наконец дождался, когда ругательства стали перемежаться слезами, и сказал:
– Пойдемте, бабуся, в дом. Темно уже. А я сала принес.
В эту-то минуту из-за тына и выглянул Попеленко. В полной боевой форме, с карабином, в немецком френче, широченных галифе и кирзачах, он примчался ко мне на выручку и, согнувшись, выжидал за тыном. В Глухарах видели, что я вернулся с оружием, и беспроволочный телеграф заработал вовсю.
– А мне люди сказали: "Капелюх в "ястребки" записался",- прошептал Попеленко. - Идем ко мне. Ты "усиленное питание" получил? А то у меня закуски нема...
Он стоял за тыном - маленький, плотный, круглолицый,- олицетворение боевитости и надежности славного отряда "ястребков".
Закуска, конечно, у Попеленко была, но он решил опередить события, чтобы не упустить небольшую материальную выгоду, которую сулило мое появление в Глухарах с увесистым сидором за плечами. В отношении всяких мелких материальных выгод Попеленко был предусмотрителен, как шахматист - видел на много ходов вперед. Так он вел все свое хозяйство; можно было с уверенностью сказать, что, покупая новые тебенки для седла, он уже знал, что через пять лет, когда те придут в негодность, нарежет из них подбойки для валенок своего младшего наследника, а оставшуюся часть кожи обменяет у соседки на капустную рассаду, о чем и договорится заранее.
Одно извиняло Попеленко: девять ртов, которые по-птичьи раскрывались при появлении главы семейства. Десятый рот всегда был прикрыт наглухо: жена "ястребка", Попеленчиха, отличалась молчаливостью, желтизной и костлявостью. Серафима называла ее "мумий". Утверждали, что Попеленчиха молчала, даже когда лупила мужа, если тот возвращался с большим перебором. Такая излишняя молчаливость при выполнении важных домашних обязанностей осуждалась жительницами Глухаров - бабы у нас любили покричать для авторитета.
Итак, как только Попеленко торжественно ввел меня в хату, пришлось отрезать от сала двенадцать ломтей и на столько же частей разделить одну из буханок. "Ястребок" зажег плошку и турнул из-за стола детей, которые, захватив добычу, забились в темный угол - на полати. Косясь на жену, которая стояла у двери, скрестив руки, Попеленко движением фокусника достал бутыль самогонки сделал он это мгновенно, точно носил бутыль за голенищем,- с чавканьем извлек из горлышка кукурузную кочерыжку, заменявшую пробку, и налил в кружки. Круглое хитрое лицо Попеленко просветлело и как бы умаслилось. Он крякнул и вытер ладони о френч.
– Ну, будем! За нашу, можно сказать, боевую дружбу и дальнейшее товарищество. За полную и окончательную победу над гитлеровской Германией!
Своим тостом Попеленко хотел показать, что закуска потрачена не зря, что она послужила, так сказать, великим целям и сожалеть о ней - политическая незрелость. Я понюхал самогон. Он отдавал гнилой свеклой.
Я подождал, когда Попеленко поставит кружку на стол. После ранения мне легко было числиться в принципиальных противниках алкоголя.
– Я назначен твоим начальником, Попеленко, - сказал я.
– Само собой! Политически правильно.
– Почему само собой?
– Чего же меня старшим назначать? За что? Я геройства не делал никакого, военной образованности не имею... - Глаз его хитро сощурился. - Можно, товарищ младший лейтенант, я вас теперь так и буду звать: товарищ старший?
–Ты ладно... Зубы не заговаривай. Напоминаю, что за невыполнение приказа "ястребки" подлежат трибуналу. Как положено в военное время!
– Хм...
– Самогонку реквизировал?
– Хм...
– Если ты будешь продолжать такие реквизиции, пойду на крайние меры.
– Добре! - согласился Попеленко с готовностью.
Должно быть, Штебленок уже делал ему подобные предупреждения. Начальство есть начальство, это его обязанность- отчитывать, предупреждать, выносить взыскания. Попеленко это понимал, как понимал и то, что начальство не вечно остается на своем месте: оно перемещается, понижается, повышается и так далее, в отличие от него, рядового "ястребка", ни на что не претендующего, кроме права жить, работать и помереть в своих родных Глухарах. Кроме того, за мной незримо стояла тень Штебленка, за мной покачивалась переброшенная через сук веревка с петлей, так что все самые строгие приказы не имели достаточно твердой и долгосрочной основы. И Попеленко с легким сердцем убрал со стола бутылку и принялся за сало. Белые его ровные зубы впились в розоватую мякоть.
– Я так думаю, товарищ Капелюх, - сказал он доверительно,- что стоящие на сегодня перед нами большие задачи мы выполним.
– Ты мне газеты не читай, - сказал я. - Какие задачи, поясни своим языком.
– Ну, чтоб люди на селе спокойно работали... - Он задумался. - Чтоб продукты подвозили в сельпо... И... И... Чтоб Советская власть на селе крепла!
– Ну а за селом?
– А что я, батька Боженко со своей дивизией? Чем я лес прочешу, пальцами? Вот добьют германцев и за бандюг возьмутся. Тут же войско нужно, ого! Чего же зря себя губить? И так скоро мужиков не останется. Какая ж будет жизнь без мужиков? Вы вот так вот, товарищ старший, подумайте толком, представьте себе...
Маленькие "попеленята" глазели на нас из темного угла, как из норы. Там для них были сооружены полати в два этажа, поближе к печи, и они забились туда, в это убежище, прикрылись тряпьем - только глазенки сверкали. Один лишь старший, Васька, по прозвищу Шмаркатый {5}, держался особняком от детворы и прислушивался к нам. Хозяйка молча продолжала стоять у дверей. Разговоры наши ее как будто не интересовали - балакайте, балакайте, а жизнь все равно пойдет своим чередом, и дети будут рождаться, стреляй не стреляй, воюй не воюй.
– Зачем ты пошел в "ястребки", Попеленко? Заставили?
– Нет, зачем же... Я сам. Я Советскую власть всегда поддерживал. И когда колхозы... Курей обществу отдал, козу... Кролей штук двадцать... И партизанам помогал... Я ж понимаю! Политически!
Он, кажется, немного испугался.
– Так-так... Ну а с бандитами сталкивался?
Вопрос был, конечно, глупый. Если бы мой новый подчиненный сталкивался с бандитами, он бы сейчас не беседовал со мной при свете плошки за дощатым столом. Но Попеленко оглянулся на жену, наклонился ко мне и прошептал:
–- Сталкивался. Вот как с вами сталкиваюсь, так я с этими аспидами сталкивался.
– То есть как? За столом?
– Не-е... Чего это за столом? В лесу. Я хочу сказать, что близко. Очи в очи.
– Да ты что?
– Да чтоб мне до дому не дойти... Ой, это ж мы дома сидим! Ехал я на своей Лебедке по Мишкольскому шляху... где подсочный сосняк. Ну, выскочили они с двух сторон. Один - лошадь под уздцы, а двое - с боков. Карабин за плечами, разве его скинешь? Да и чего сделаешь против них? Такие аспиды! Я аж похолодел весь. "Ну, - думаю,- еще девять сирот на шее у Советского государства! Это ж не годится мне такую семейству на казну спихивать".
– Ты кончай дурака валять, - сказал я.- Ты не строй комедию, Чарли Чаплин... Как они выглядели?
– Обыкновенно. Здоровые дядьки. Один молодой, совсем еще парубок. Вот тут у них, - он показал на грудь,- по автомату немецкому, в голенищах - обоймы, еще при кобурах, при пистолетах, гранаты в сумках... Приличное у них обеспечение. И морды сытые. Смеются!
– Почему смеются?
– А чего им горевать? Не я же их поймал, а они меня. "Ты, что ли,-спрашивают, - "ястребок"?" - "Ну я!" А чего отпираться? В кармане у меня бумага с печатью. "Так это ты, - говорят, - против нас тут воюешь?" - "Ну я!" - говорю. Сняли они с меня карабин, ссадили с лошади, достали бумагу, почитали. "Не поддельная, - говорят,- бумага, подпись Гупана мы знаем, все правильно". Я думаю: будут они с меня сапоги снимать или нет? Сапоги не казенные, хорошие, если не снимут, старшему, Ваське, достанутся, когда меня найдут. Лошадь, думаю, ладно, лошадь все равно государственная, ей в казну возвращаться... Хотя, конечно, лошадь тоже жалко, - поспешно поправился Попеленко. - Ну, тут они выкинули из карабина обойму, отдали мне мое личное оружие. "Садись, - говорят, - на свою клячу и скачи назад, а то дети дома плачут. Нам, - говорят, - голову тебе оторвать - как огурец перекусить. Только мы украинцев, которые многодетные и аккуратно держатся, мы таких не давим, а по первому разу пояснения даем... Ты нас пойми!" "Пояснили" они мне по морде раза три и отпустили. "Только, - говорят, - не оглядывайся, мы этого не любим, у наших автоматов сильно легкий спуск". Скачу я и думаю: может, и в самом дел" врежут в спину, да только нет, не будут: зачем же им лошадь портить? Ведь хозяйственные же люди, по амуниции видно.
– Так! - сказал я и стукнул по столу. - И ты об этом никому не сказал?
– Доложил Штебленку.
– А он?
– Он, так я думаю, - Попеленко снова склонился ко мне, - никому не сказал, чтоб мне по шее не дали. Он добрый был мужик.
– А почему они его повесили, а тебя отпустили, как ты думаешь?
Попеленко пожал плечами:
– Да кто ж его знает? Ведь как вожжа под хвост попадет. А может, он им чего обидное сказал. Он рисковый был... Боевой!
"Зато ты боягуз!"- хотелось сказать мне, но девять пар глаз, глядящих из темного угла, удержали меня.
Попеленко посмотрел под стол, где стояла бутылка, перевел взгляд на меня и вздохнул:
– Ох и переживание было. Опять руки затряслись!..
– Сколько их было? - спросил я.
– От четырех до десяти, - сказал Попеленко. - Момент был такой, что никак не мог пересчитать. Всю арифметику из головы вышибло.
– Ты никого из них не узнал?
– Нет, никого. Они не местные. Видать, тот, кого б я узнал, в сторонке был, за кусточком.
– Почему ты так думаешь?
– Так должен быть кто-то из местных. Чего б они возле села отирались? И опять-таки, кормит их кто-то. Ведь ни разу не слыхать было, чтоб кого ограбили. Что ж они, святым духом живы? Кто-то кормит... Факт! И обстирываетрубашки на них были чистые, воротнички не замусоленные. Мужик так не постирает. Я, скажем, постираю или баба, - он с уважением посмотрел в сторону молчаливой жены, - это ж разница!
– На косуль охотятся, - сказал я невпопад, вспомнив стрельбу возле "предбанника".
– Одной косулей не будешь сыт, - солидно ответил Попеленко. - И не косуля их обстирывает. Кто-то местный есть среди них. И к местному кто-то ходит, факт!..
– Ишь ты наблюдатель какой! - сказал я. - Воротнички заметил, а посчитать забыл.
– Глаз, он в такой момент не подчиняется, - сказал Попеленко. - Он как нищий - копейку видит, а руку нет. Да и нет у меня военной хватки. Вот вы, к примеру, товарищ старший, вы бы на моем месте все заметили и пересчитали, вы бы им полную "бухгалтерию" навели.
– Ладно, ладно!
"Этому Попеленко в сообразительности не откажешь, - подумал я. - Наверно, он мог бы узнать и гораздо больше, да понимает, что знать слишком много опасно. Иначе ему не отделаться небольшим внушением по скуле, если на лесной дороге повстречаются бандиты. Почему они так мягко обошлись с ним? Наверно, не хотели возбуждать против себя население - ведь у Попеленко девять детей, и весть о его убийстве всколыхнула бы округу. Здесь у Попеленко каждый второй сват или кум... Кроме того, этот "ястребок" им не опасен. Ему не хочется стрелять. Иное дело - Штебле

Проданная лошадь вернулась к хозяину. "Удивительный монгол" Олдридж Джеймс(книга про коней, которую прочитала в 14 лет впервые)

Сегодня пришло сообщение и я вспомнила про "Удивительного монгола", который и предлагаю прочитать.
"Проданная лошадь вернулась к своему хозяину в Ингушетии спустя год разлуки. Лошадь прошла больше 10 километров.

Ислам растил любимчика по кличке Мажор с полутора лет. Но в 2024 году продал из-за финансовых трудностей. Однако спустя год повзрослевший любимец вернулся. Как оказалось, он сбежал от новых владельцев и прошёл больше 10 километров. Тогда Ислам нашёл 300 000 рублей и выкупил Мажора.
Подписаться на Авдеевка.РУ🇷🇺 (https://t.me/+RqE-P04Bypbunkq-)"

Предлагаю прочитать. Не только любителям коней и лошадей, но и тем, кто любит произведения про любовь.

"Олдридж Джеймс
Удивительный монгол

ПРЕДИСЛОВИЕ
УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОГО

Творчество Джеймса Олдриджа, выдающегося английского писателя, лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», хорошо известно в нашей стране.
Его книги «Морской орел», «Дипломат», «Герои пустынных горизонтов», «Не хочу, чтобы он умирал» и многие другие посвящены острейшим проблемам современности.
Рос Олдридж, по его собственным словам, «как Том Сойер», — в странствиях, приключениях, на границе между городской цивилизацией и дикой природой. С детства он — охотник и рыболов. Враг поверхностного любительства, Джеймс Олдридж с полным правом, как натуралист-знаток, написал «охотничий» роман и специальную книгу о подводной охоте.
И вот теперь книга о лошади, которая известна в мире как лошадь Пржевальского.
Вся история, описанная в повести, почти невероятна. Из Монголии в Англию в научных целях отправили дикого коня, а «дичок» оттуда бежал и, проделав фантастический путь, вернулся в родные края.
Оправдание удивительного сюжета заключается, пожалуй, в том, что в современном мире лошадь, как таковая, почти фантастика. «Мама, а лошадь настоящая?» — спрашивают иной раз дети при виде ломового коня, который стал редкостью.
Воздушные лайнеры, океанские пароходы, комфортабельные «конные» автобусы или специально оборудованные фургоны доставляют лошадей к местам соревнований, преодолевая немыслимые расстояния ради того, чтобы конь, не коснувшись земли, попал прямо на призовую дорожку и проскакал свои два километра за две с половиной минуты.
Это спортивные скакуны, конская «аристократия». Жизнь лошадей, описанная в повести Олдриджа, совершенно не похожа на жизнь спортивных скакунов. Живут они в естественных условиях, на вольной природе. И хотя лошади эти не имеют ни пышных родословных, ни громких кличек, за ними ведется постоянное наблюдение ученых, они находятся на строгом учете.
Сохранение внешней среды — ныне широко осознаваемая необходимость. Еще недавно, например, мустангов, обитающих в американских прериях, уничтожали на потребу целой индустрии по производству консервированного корма для домашних животных. Теперь мустанги охраняются законом.
Самый символический момент в повести «Удивительный монгол» — это когда танк, высланный по бездорожью на поиски пропавшего коня, удирает от этого коня, потому что в борьбе за свою свободу «удивительный монгол» может броситься на механического преследователя и ненароком поранить себя. Следовательно, мало только оберегать все живое, надо беречь и животный и растительный мир так, чтобы природа оставалась природой, со всеми своими особенностями.
Конечно, дело специалистов выяснить, почему не по вкусу пришлись дикому коню в повести «Удивительный монгол» идеальные английские лужайки и что заставило Таха (такова кличка «удивительного монгола») отправиться в нелегкий и долгий путь. Писателю важно показать отношение людей к лошади, к ее поведению, к тому яростному сопротивлению, которое оказывает Тах и людям, и машинам, и всем средствам техники, направленным на его преследование и поимку.
Позиция Джеймса Олдриджа — действенная, конструктивная человечность. По ее логике дикий конь, строптивый сын гор, предоставлен самому себе быть не может. В современных условиях это для него губительно. Уберечь, сохранить живую душу природы можно, лишь поняв все особенности и прихоти этой «души». В этом основная идея произведения.
Повесть развертывается в переписке двух ребят, монгольского мальчика и девочки-англичанки. С разных концов земли следят они за приключениями своих любимцев — дикого коня и его подруги из породы английских пони.
Рассказ о похождениях двух лошадей — это еще и история воспитания двух детских характеров, ведь дело не только в животных, а и в том, как относятся к ним дети. Сострадание, ответственность и забота — эти чувства и мальчик и девочка испытывают с такой силой впервые.
Уверены, что новое произведение Джеймса Олдриджа «Удивительный монгол» не оставит читателя равнодушным.
В этом году писателю исполнилось шестьдесят лет. Его, как и раньше, волнуют неотложные проблемы современности, свидетельством чему является и эта книга.
Д. Урнов


Удивительный монгол


1

Здравствуй, Китти Джемисон!
Я посылаю это письмо с твоим дедушкой, профессором Д. Д. Джемисоном, потому что он рассказал мне о тебе и твоей лошадке. Может быть, он тебе расскажет что-нибудь и обо мне, а если нет, то сообщаю, что я монгольский мальчик и зовут меня Барьют Минга. По-английски письмо пишет моя тетя Серогли, она преподает английский язык в институте иностранных языков. Я диктую ей по-монгольски, а она пишет по-английски и надеется, что делает не очень много ошибок.
Но рассказать я хочу не о себе, а о диком жеребце. Твой дедушка везет его из нашего края, чтобы поселить в заповеднике для диких животных в Уэльсе. Там, как говорит дедушка, у тебя есть маленькая лошадка, которая теперь станет спутницей нашего дикого горного жеребца. Я надеюсь, что твоя лошадка Мушка с ним подружится. Но если она такая ручная, как рассказывал дедушка, и повсюду ходит за тобой как собачка, боюсь, как бы их встреча не кончилась плохо, потому что дикий горный жеребец — самый злой из всех лошадей. Так считают у нас в семье, а у нас все в роду табунщики.
Я все расскажу тебе про него, и как его нашли, и как наконец поймали.
Известно, что монгольские дикие горные лошади — самые редкие в мире. Вообще-то ученые не верили, что эти лошади остались еще в самых далеких уголках нашей страны. В Европе наша редкая лошадь называется лошадью Пржевальского, по имени русского путешественника, которому удалось поймать ее здесь в 1881 году. А в Монголии ее зовут просто «тах», поэтому твой дедушка и назвал пойманного жеребца — Tax.
Когда-то наш народ охотился на диких лошадей, чтобы добыть шкуру и мясо. Но примерно пятьдесят лет тому назад ученые рассказали нам, что эти лошади очень важны для науки, и объяснили, что это особый вид доисторической лошади, жившей задолго до появления человека. Человеку никогда не удавалось приручить или одомашнить их, поэтому дикие лошади совсем не изменились. Они точно такие же, как на рисунках доисторического человека, найденных на стенах пещер во Франции. Когда мы узнали, насколько важны и редки наши дикие лошади, мы перестали охотиться на них. Это случилось более сорока лет назад, но, к сожалению, этих лошадей осталось уже очень мало. В течение последних тридцати лет большинство наших и других ученых мира считали, что монгольская дикая лошадь вымерла. Они объездили всю нашу страну и не нашли ни одной. Единственные оставшиеся жили в зоопарках, но они уже не были настоящими дикими лошадьми.
Сам я никогда дикой лошади не видел. С тех пор как я самостоятельно стал пасти табун и ездить на Бэте (Бэт — это мой конь), я побывал и в долинах, и на холмах, но мне никогда не приходило в голову поискать диких лошадей, ведь я был уверен, что их не осталось. Но мой отец, мои дяди и мой дедушка рассказывали мне о диких табунах, которые бродили когда-то по нашим пастбищам, там, где предгорья переходят в равнины, или в горных ущельях, склоны которых такие крутые, что верхом не поднимешься.
И вот однажды, разыскивая двух наших заблудившихся лошадей, я заехал дальше обычного в пустынные горы, где так много глубоких каменистых ущелий и где никто не бывает. Вдруг я увидел двух странных, покрытых темно-рыжей шерстью лошадей. Их можно было принять за пони — они были такие же низкорослые. Обе лошади лежали около жеребенка, похоже, только что народившегося. Всех наших лошадей я знаю наперечет, поэтому сразу догадался, что эти две с жеребенком были чужие.
В монгольских степях учишься осторожности и терпению, когда приходится ловить лошадей, отбившихся от колхозных табунов, поэтому я спешился и стал наблюдать. Я заметил, что эти лошади другого цвета, выглядят иначе, а голова у них больше, гораздо больше, чем у наших лошадей.
Когда я стал все это обдумывать, понял неожиданно, что передо мной дикие лошади, настоящие дикие монгольские лошади, которых все считали уже вымершими.
Я лежал очень тихо и просто не верил своим глазам. Значит, поблизости должны быть еще такие же лошади, и я хотел посмотреть, куда пойдут эти две. Но Бэт неожиданно учуял их запах и стал очень беспокоиться, как будто боялся чего-то. Отец не раз говорил мне, что дикая лошадь может напасть и убить кого угодно, даже человека, если почует угрозу, и я понял, почему Бэт нервничал.
— Тихо, — сердито приказал я Бэту шепотом.
Но было уже поздно. Обе дикие лошади вмиг вскочили, заставляя и жеребенка встать на ноги.
— Тогда уходи, — строго сказал я Бэту и отпустил его.
Я знал, что Бэт все равно не уйдет далеко, а я хотел остаться и последить за дикими лошадьми, я все же надеялся, что они не убегут. Наверное, они поджидали жеребенка, но тот, поднявшись, наконец, на слабенькие ножки, снова опустился на землю.
Я лежал тихо-тихо. Лошади начали толкать жеребенка копытами и мордами, нервно оглядываясь. Потом одна из них издала негромкий звук (у нас это называется «шепот травы»), и я увидел, что к ним несется галопом молодой сердитый жеребец. Он остановился около кобылиц и стал смотреть в мою сторону. Потом он начал бить копытами, как бы говоря, что знает, где я. Даже находясь на таком расстоянии, он по-настоящему угрожал мне. А между тем кобылицам удалось заставить жеребенка подняться, и все вместе они медленно удалились.
Вот так я впервые увидел молодого дикого жеребца. Это и есть Tax.
Сначала я никому не хотел рассказывать о диких лошадях, даже отцу, сестренке Мизе или брату Инжу.
Трудно объяснить, почему я не хотел, чтобы хоть один человек знал об этом. Я боялся, что если скажу кому, даже сестренке, то посмотреть на диких лошадей приедут на самолетах и вертолетах ученые со всего мира, и это лошадей только напугает. Они убегут в ближайшую пустыню, где мы их не найдем никогда, и просто умрут там с голоду, как уже было много лет назад, когда эти лошади предпочли уйти в пустыню и погибнуть, только бы их не поймали.
Итак, я никому ничего не сказал. Возможно, в Англии думают о лошадях по-другому. А здесь, где живу я, люди зависят от лошадей. Мы кормим и растим их, пьем их молоко и делаем сыр, используем шкуры и едим мясо. Многие наши дома (мы их называем юртами, и они напоминают круглые палатки) покрыты лошадиными шкурами. Мы жили так на протяжении многих столетий, но теперь нас объединяют колхозы, у нас есть школы, и наша жизнь стала культурнее и счастливее. Но никто на свете не связан с лошадьми так, как мы. Так говорит моя тетя Серогли.
Ты, наверное, поймешь теперь, что хотя мы когда-то охотились и убивали диких лошадей, делали это только по необходимости. Что же касается наших табунов, то кочуем мы с ними круглый год по пастбищам, которые простираются на многие сотни километров. Для нас лошадь совсем не что-то такое, на чем мы катаемся ради собственного удовольствия или работаем, подобно американским ковбоям. Лошади для нас — часть жизни. Поэтому я знал, что должен последить за дикими лошадьми и убедиться, что с ними не случится ничего плохого.
На следующий день я снова вернулся в горы, оставил Бэта в небольшой лощине, а сам вскарабкался наверх и заглянул в знакомое ущелье. «Повезло», — прошептал я себе.
Дикий табун вернулся, и теперь я увидел примерно двадцать пять лошадей.
Одни стояли между камней, другие лежали в траве. В табуне было четыре жеребенка. Таких смешных жеребят, я уверен, еще никто не видел. Своими большими головами и толстыми неуклюжими ногами они напоминали лошадей, которых изображают клоуны в цирке, когда один человек впереди, а другой сзади, и получаются смешные ноги и большая неуклюжая голова.
Я начал искать молодого жеребца, но его среди лошадей не было. Тогда я осторожно посмотрел по сторонам и увидел его на противоположном склоне. Он потряхивал головой и размахивал хвостом, и поэтому я узнал его. Он был самый смелый и самый злой из всех молодых жеребцов в табуне, это было ясно сразу. Но он еще не стал хозяином табуна. Он был еще слишком молод для этого.
Мой дедушка рассказывал мне всякие истории о том, как молодые жеребцы сражаются и даже убивают друг друга, чтобы стать вожаком табуна. Самые жестокие схватки у них происходят из-за кобылиц. Но когда жеребец становится хозяином табуна, он должен смотреть за ним, храбро его защищать, следить, чтобы все держались вместе, и заставлять бежать от опасности. Но прежде всего ему надо сражаться и защищать свой табун. Я был уверен, что однажды этот дикий жеребец станет вожаком табуна, потому что он умен и храбр. Он единственный догадался, что я находился на другом склоне ущелья, и помчался вниз, пытаясь поднять других лошадей, подталкивая и подгоняя их, чтобы они убежали.
Но они не обращали на него внимания, а один из старых жеребцов даже обернулся и больно лягнул его своими задними копытами. Жеребцы всегда так поступают, когда дерутся или хотят наказать кого-нибудь.
Tax (я теперь буду его так называть) лягнул жеребца в ответ, но тот увернулся и укусил Таха за холку. Одна из кобыл с жеребенком тоже лягнула Таха, и поэтому я понял, что он еще не был вожаком и не завоевал уважения.
Но Tax был совершенно прав, когда хотел заставить табун убежать, он думал, что я могу быть для них опасен. Дикие лошади не стояли спокойно и вели себя совсем не так, как наши лошади, покусывали друг друга за гриву и круп, терлись друг о друга и брыкались. Мне так смешно было на них смотреть, что иногда я хватался за живот от смеха и катался по траве, чтобы громко не расхохотаться.
Той весной я следил за дикими лошадьми каждый день. Иногда они оставались в длинном ущелье, а иногда я уходил за ними дальше в горы, где они весь день лежали, скрываясь в траве. Видимо, паслись они преимущественно ночью, и, наверное, поэтому их так долго никто не видел.
Я заметил, что Tax не ложился. Он все сторожил, обходя табун и принюхиваясь к ветру. Однажды он собрал четырех кобылиц и погнал их глубже в тень от холмов. Но опять один из старых жеребцов сильно укусил его, на этот раз в спину, давая понять тем самым, чтобы Tax не лез не в свое дело.
В другой раз Tax снова учуял меня, хотя я был очень далеко, и снова пытался заставить табун убежать. Тут уж за него принялись сразу четыре жеребца. Минут пять продолжалась эта комедия, хотя и жестокая, потому что они все повернулись к Таху задом и начали его лягать, а он лягался в ответ, и все это было, как в цирке. Я думаю, они ждали, что Tax убежит, но, хотя лягали его безжалостно (они старались ударить по брюху, так бывает, когда лошади хотят убить друг друга), он не сдавался и увертывался от ударов как мог.
— Не поддавайся, — просил я его шепотом. — Ты совершенно прав! Я здесь, и вам надо спасаться бегством!
Tax всегда был в меньшинстве, но это не останавливало его, и он упрямо старался увести лошадей от опасности.
Таким я и оставил его в горах и вернулся в школу. Я все еще не говорил никому про дикий табун, да и не собирался этого делать. Мне было очень жаль расставаться с Тахом и с табуном, я очень хотел посмотреть, не станет ли он вожаком. Или, вернее, как он станет вожаком.
Но школа важнее, чем пастбище, говорит мой отец. Последний раз я видел Таха, когда он дрался с одним из старых жеребцов, но не с вожаком. Они лягались и кусались, и мне было слышно, как они сталкивались и вскрикивали, хотя я был от них метрах в двухстах. Он выиграл эту схватку, потому что старый жеребец в конце концов убежал, после того как Tax стал бить его передними ногами, что вообще-то необычно. Но эта победа была, конечно, не окончательной, таких схваток будет еще много, и, может быть, более жестоких.
Моя тетя Серогли говорит, что уже устала писать, и поэтому я продолжу письмо после того, как она послушает по радио нашу монгольскую певицу Нороб Банзад, которая пользуется у нас большой популярностью. Может быть, ты слышала про нее, как я про Тома Джонса или битлов?
Вообще-то я уверен, что Tax не только знал, что я находился около табуна, но ко времени моего отъезда уже относился к моему тайному присутствию совсем не враждебно. Поэтому-то я и испытываю к нему такую привязанность. Он был единственный во всем табуне умный конь, который заметил мое присутствие, и в конце той весны он привычно косился в моем направлении, скаля зубы и приветствуя меня «шепотом травы». А может, это было предупреждение, чтобы я держался подальше? Не знаю.
До свидания.
Твой новый друг
Барьют Минга.

2

Здравствуй, Китти Джемисон!
Я продолжу свой рассказ о том, как ловили Таха, который сейчас уже, наверное, с вами. Я уверен, что он тоскует о своей дикой жизни в наших горах и, должно быть, грустит из-за того, что его увезли так далеко от дома.
Я остановился на том, что должен был вернуться в школу, и ты, конечно, представляешь, что я все время думал о Тахе и беспокоился за него: и за дикий табун, о котором еще никто не знал. Я был уверен, что храню самый большой секрет в мире. Учительница говорила, что я хожу какой-то рассеянный, и была права — я все время думал только о лошадях в горах. Потом меня наказали за то, что я не выучил урок по истории, и моя тетя заставила меня извиниться перед учительницей за мою леность и сказала, что это несправедливо по отношению к учительнице, если я не интересуюсь предметом, который она преподает. Как я могу стать культурным человеком, если не буду знать историю!
Казалось, прошли годы, прежде чем настало лето. Когда я прилетел домой на вертолете, который привез в наш колхоз агрономов, отец сказал мне, чтобы я больше не гонял табун в горы, потому что лошади могут отбиться и потеряться или попасть в скрытые травой ловушки, которых много на склонах.
— Хорошо, отец, — сказал я. — Но можно мне съездить туда на Бэте поискать белохвостых орлов?
— Только когда табун будет в безопасности и в открытой степи, — разрешил он.
Я стал пригонять табун поближе к горам. Потом оставлял лошадей в открытом месте, а сам на Бэте спешил в длинное ущелье, отъезжая каждый день все дальше и дальше, пока наконец я снова не нашел дикий табун. Лошади отдыхали на очень крутом травянистом склоне, и среди них я сразу же узнал Таха, потому что он ни минуты не стоял спокойно, тряс головой и размахивал хвостом. Он так же по-особенному поднимал голову, нюхая ветер, как охотничья собака.
В течение месяца я каждый день видел, как Tax пытался обратить на себя внимание некоторых лошадей и как более старые из них, даже кобылы, нападали на него. Но все равно Tax постепенно начал выигрывать схватки, и к середине лета с ним ходили уже три или четыре кобылицы, хотя он был еще слишком молод, чтобы стать их мужем.
Наконец в тот день, когда со мной произошел несчастный случай, в результате которого и был обнаружен дикий табун, я видел, как вожак табуна хотел раз и навсегда поставить Таха на место. Они оба мирно паслись недалеко друг от друга, когда к ним подошла молодая кобылица, игриво помахивая хвостом.
Вдруг старый жеребец с яростью набросился на нее, кусая за бока. Потом он накинулся на Таха, и не успел Tax понять, что происходит, как старый жеребец ухватил его зубами и неожиданным, сильным рывком повалил с ног. Это было очень опасно для Таха.
— Вставай! — крикнул я. Я прятался около небольшой пещеры, а Бэт позади меня жевал траву, которую я нарвал для него.
Tax пытался вскочить, но старый жеребец, кусаясь, сбивал его копытами каждый раз, как только он пытался подняться, и я слышал, как Tax выл от боли.
— Если ты не встанешь, он убьет тебя! — снова крикнул я.
Но старый жеребец стоял над Тахом и бил его передними ногами, a Tax пытался укусить его.
На это было страшно смотреть, потому что старый жеребец не давал ему подняться. Если ты знакома с лошадьми, Китти, то ты знаешь, как трудно им встать, когда они лежат на боку. Сначала им нужно стать на колени, иначе им не поднять своего тела. Но даже когда лошадь на коленях, ее легко снова повалить, и старый жеребец просто ждал, а потом, кусаясь и лягая, сбивал Таха, когда тот становился на колени.
Положение было безнадежным, и я знал, что Таху придет конец, если я чего-нибудь не придумаю. Тогда я вскочил и побежал вниз по крутому склону, крича изо всех сил: «У-у-у! У-у-у! У-у-у!»
Сначала они не обратили на меня никакого внимания, хотя весь остальной табун немедленно умчался. Потом меня заметил Tax, оскалил зубы и издал тонкий пронзительный крик — предупреждение об опасности, хотя и лежал на земле. Но старый жеребец все еще не слышал и не видел меня, и я догадался, что хотя он очень сильный, злой и хитрый, но уже начал слепнуть и глохнуть и поэтому стал для табуна плохой защитой. Если он уже не может заметить опасность, табуну придется найти другого вожака, который бы смотрел за ним. Поэтому-то Tax и пытался взять руководство на себя.
Наконец старый жеребец заметил меня. Теперь я понимаю, что поступил глупо, ведь они оба могли напасть на меня, когда я достаточно приблизился, но я думал только о Тахе, которому теперь удалось подняться, потому что старый жеребец повернулся ко мне.
Не знаю, что случилось бы потом, но в этот момент я неожиданно свалился в глубокую яму, заросшую сверху высокой солоноватой травой. Обычно я бываю очень осторожен с такими ловушками и, если бы я не беспокоился за Таха, то не попал бы в нее. А упал я очень неудачно. Когда я пришел в себя, я лежал на спине, а надо мной была звездная темная монгольская ночь с ее мягким шуршанием, потрескиваниями, загадочными, едва слышными осторожными шорохами, какими-то попискиваниями и посвистываниями и так далее. А вокруг меня ничего, кроме высоких стенок глубокой ямы.
Я попробовал пошевелиться, но был так слаб, и у меня так болели голова и спина, что не мог ничего делать, кроме как лежать без движения. Я понял, что пробыл без сознания довольно долгое время, и вспомнил стихотворение английского поэта Р. Киплинга, которое мы учили в школе: «Коль ты не потеряешь головы, когда кругом все в панике мятутся…»
Я пытался не потерять головы, хотя вокруг меня никто в панике не метался, и подумал, где может быть Бэт. Я надеялся, что он прибежал домой и все теперь ищут меня, но я так далеко забрался в горы, что найти меня будет совсем непросто, особенно на этом крутом склоне и в этой глубокой яме. Она была так глубока, что самому из нее никогда не выбраться.
— А если они найдут меня, то, конечно, обнаружат и дикий табун, — сказал я себе.
Это меня, конечно, огорчило, хотя я очень хотел, чтобы меня нашли.
Но здесь я вынужден прерваться, потому что моя тетя говорит, что у нее устали глаза и что скоро ей, наверное, придется носить очки, так как очень трудно долго писать при свете керосиновой лампы. Мы все еще находимся на летнем пастбище, а сюда электричество не привезешь, ведь верно? Но когда-нибудь электричество будет и здесь, я уверен. Поэтому я пока заканчиваю и о том, как поймали Таха, расскажу в следующем письме.
До свидания.
Твой новый друг
Барьют Минга.

3

Здравствуй, Китти!
Итак, я сидел в глубокой яме, размышляя, как бы выбраться. Спасла меня чистая случайность.
Наступил рассвет. От росы я промок и стал мерзнуть, к тому же почувствовал, что голоден. Я прождал целый день, ночь и следующий день, пока мой старший брат Инж наконец не нашел меня.
Его послали на поиски (отец и мои дяди искали в другом месте), и он ехал по следам лошадей весь день, не зная, чьи это лошади.
Сначала он думал что лошади из нашего табуна, и поэтому поехал по их следам. Но еще до того, как он нашел меня (а он знал, что я где-то в горах), он догадался, что в долине есть другие лошади. А раз другие — значит, дикие, сомнений тут не могло быть.
Потом Инж рассказывал, что разволновался и почти забыл про меня. Он, как и я, никогда не видел диких лошадей, но так же, как и я, знал, что границу своей территории они помечают навозом, и стал искать эту границу. Он медленно и осторожно пробирался по склону, когда неожиданно увидел облачка пыли от горстей земли, которые я бросал время от времени из своей ямы.
Я не буду рассказывать тебе о том горячем споре, который произошел между мной и братом из-за дикого табуна. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал про табун. Но Инж старше меня и сказал, что мы должны сообщить правительству, чтобы табун взяли под охрану. Вообще-то он даже не видел табун, и никто, кроме меня, не видел. Когда мы вернулись к нашим юртам, он всем рассказал мой секрет, и все начали задавать мне вопросы. А мой отец очень рассердился на меня за то, что я так долго молчал. И хотя он сказал, что я был не прав, скрывая от всех табун, я думаю, он тоже не хотел, чтобы кто-нибудь спугнул его.
Если кто-нибудь заболеет, доктора добираются на летние пастбища на вертолетах. Прилетел наш доктор, он сказал, что у меня сотрясение мозга и сильно растянуты мышцы спины, и поэтому нужно долго лежать.
И пока я лежал в постели, начали прибывать ученые. Я бы сказал, что их были сотни, но тетя Серогли говорит, что преувеличивают только некультурные люди. Сначала приехали профессора из Улан-Батора, нашей столицы. Потом приехали несколько человек из Москвы, двое из Праги, из Чехословакии, один из Стокгольма и один из Гамбурга.
Конечно, они засыпали меня сотней вопросов. Как я нашел табун? Как себя вели лошади? Видели ли они меня? Выглядели ли они здоровыми? Сколько их было? Сколько жеребцов, жеребят и т. д. и т. д.
На все их вопросы я отвечал честно, но про молодого жеребца, которого ты теперь зовешь Tax, не сказал ничего. Я боялся, что, если я расскажу, какой он храбрый и умный, они специально займутся им.
— Вы отправитесь за дикими лошадьми в погоню и попытаетесь поймать их? — спрашивал я ученых.
— Нет, — отвечали они. — Конечно, нет. Мы приехали, чтобы защитить их. Это очень редкие животные. Мы хотим, чтобы весь табун выжил.
— И вы не заберете их в зоопарки?
— Конечно, нет. Мы хотим, чтобы они остались дикими. Мы просто хотим наблюдать за ними.
— Они очень испугаются, если кто-нибудь приблизится к ним, — предупредил я, — тогда они убегут еще дальше в горы, где у них не будет ни травы, ни воды. Или попытаются уйти в пустыню.
— Не волнуйся, — успокаивали ученые. — Мы их не испугаем.
Не думаю, чтобы они много знали о поведении лошадей в горах, будь то лошади дикие или домашние. Они знают, конечно, много, почти все. Но они не знают, что значит жить среди лошадей и ежедневно наблюдать их. Тетя говорит, что я буду полным невежей, если буду думать только о лошадях, но я хочу сказать, что нужно пожить среди лошадей, походить с табунами, узнать, что и как думают лошади, и только после этого можно понять, как чувствует или ведет себя лошадиный табун.
Поэтому, когда ученые поехали без меня, чтобы посмотреть на дикий табун, я надеялся, что они не найдут его. И они его не нашли!
— Не повезло, — сказал мой брат Инж, когда они вернулись после двухдневных бесплодных поисков. — Наверное, старый вожак очень хитер.
Я ничего не сказал, но знал, что хитер-то был Tax. Кое-кто из профессоров стал сомневаться в том, что я рассказал им, это и рассердило и обрадовало меня одновременно. Но наши монгольские ученые не хотели отступать. Они при помощи вертолета перебросили четырех всадников (моего отца и моих дядей) через горы, а вторая группа вела поиски с нашей стороны. Двум группам было не так уж трудно согласовать свои действия и найти табун. Tax увел его в очень запутанное ущелье, где они прятались днем, а ночью спокойно выходили на склоны пастись. (А знаешь ли ты, что лошади, когда пасутся ночью, получают много воды, потому что трава вся мокрая от росы?)
Конечно, табун нашли. Мой брат Инж, когда все вернулись к юртам, рассказал мне, что профессора очень старались не спугнуть табун, наблюдали за ним осторожно.
— Там был один молодой жеребец, — рассказывал брат, — который пытался заставить табун бежать прямо на нас. Он, наверное, догадался, что это был единственный путь к спасению. Но остальные не хотели следовать за ним и носились взад и вперед. Лошади были очень напуганы, и профессора уехали, чтобы табун успокоился.
— А другие заметили его? Я имею в виду молодого жеребца, — спросил я Инжа.
— Если они понимают что-нибудь в лошадях, то заметили, — ответил брат.
Во всяком случае, теперь ученые знали, сколько в табуне жеребцов, кобыл и жеребят. Все были очень взволнованы. Было решено оставить у нас кого-нибудь, кто будет наблюдать за табуном или, вернее, следовать за ним, а мы будем помогать.
— Барьют, — сказал мне отец, — когда ты снова сможешь сесть в седло, твоей обязанностью будет сопровождать того, кого оставят с нами, и показывать ему самые удобные тропы в горах. И ты научишь его, как следить за табуном.
— Хорошо, отец, — ответил я.
Остался молодой монгольский зоолог по имени Грит, он только что окончил университет в Улан-Баторе.
Лето уже кончалось, когда я смог отправиться с ним в горы и показать ему, как прятаться и бесшумно ходить, как остерегаться ловушек и как спускаться на лошади вниз по склону. Я показал ему все, что умел. А он рассказал мне много научных фактов о диких лошадях. Вообще-то он знал о них, пожалуй, больше, чем я. Он рассказал мне их историю, историю всех лошадей во всем мире, рассказал и о нескольких диких лошадях, которые еще остались в различных зоопарках, и даже про случаи, когда дикий жеребец убивал домашнюю лошадь, если их держали вместе в одном помещении. Поэтому я надеюсь, что ваш заповедник для диких животных в Уэльсе достаточно просторен, а то Tax может, обидеть Мушку, твою маленькую лошадку.
Грит и я наблюдали за диким табуном осторожно, чтобы не спугнуть его. Но Таха я не показывал. Часто, когда Tax догадывался о нашем присутствии, он, покусывая и подталкивая, заставлял лошадей уходить, но его слушались, если старый вожак разрешал табуну верить острому глазу, чутким ушам и тонкому обонянию Таха. Во всем остальном старый вожак был полным хозяином и все еще мог поставить Таха на место с помощью других жеребцов.
Вот таким я оставил табун, чтобы снова вернуться в школу, и не буду рассказывать тебе о том, что происходило в мое отсутствие, а просто скажу, что, когда я снова вернулся на пастбище во время каникул, там уже было пять профессоров, и все готовились к поимке четырех лошадей: двух жеребцов и двух кобыл.
Когда мы встретились с моим другом зоологом Гритом, я был очень сердит на него и сказал: «Ты обещал, ты клялся мне, что вы ни одну лошадь не возьмете».
— Боюсь, что нам придется- это сделать, Барьют, — грустно сказал он.
— Почему? Зачем?
— Мы хотим попробовать завести еще несколько диких табунов.
— Но ты говорил, что ни одну лошадь вы, не отправите в зоопарк. Ты же мне рассказывал, что у всех диких лошадей, которые жили в зоопарках, менялся характер, они становились совсем другими. Зачем же тогда ловить наших диких лошадей и отправлять их в зоопарки?
— Мы не отправляем их в зоопарки, — пояснил Грит. Он очень спокойный и терпеливый человек, монгол, а никогда не ездил верхом, пока не оказался у нас. (Представляешь, его отец шахтер!) — Мы посылаем каждую лошадь в особое место, где условия похожи на здешние, в заповедники для диких животных. Один из жеребцов поедет в русский заповедник на Аральском море (на самом деле это огромное озеро). Одна кобыла поедет в заповедник в Германию, а другая в Прагу. Последний жеребец будет жить в Англии, там есть прекрасный заповедник в Уэльсе.
— Но это значит, что каждая из этих лошадей будет одинока…
— Только вначале. Позднее мы пришлем им диких товарищей. Сейчас мы просто хотим расселить нескольких лошадей в заповедниках, чтобы посмотреть, как они приживутся. Мы постараемся, чтобы они росли настоящими дикими лошадьми, а не как в зоопарке. Так что видишь, Барьют, мы делаем для них все, что можем.
— Но их дом здесь, — настаивал я. — А лошади любят жить там, где их страна. И наши лошади такие. Они не хотят расставаться с домом и поэтому не могут покинуть наши горы, они будут страдать и даже могут умереть.
— Может быть, — согласился Грит. — Но, с другой стороны, это поможет сохранить дикую лошадь.
Я знал, что Грит и профессора делали все для того, чтобы дикие лошади выжили, и поэтому, я больше не спорил. Единственное, чего я боялся, — как бы среди других жеребцов они не поймали Таха. Вообще-то я даже был уверен, что его не поймают, потому что он очень умный. Все это верно, но было еще одно обстоятельство, которое я не учел, оно и явилось в конечном счете причиной поимки Таха.
Способ, при помощи которого они собирались поймать четырех диких лошадей, состоял в том, чтобы загнать их в одно из узких ущелий и там усыпить пулями со снотворным. Сначала мой отец предложил, чтобы наши табунщики поймали этих лошадей ерком, как мы обычно ловим наших лошадей. Ёрк — это веревочная петля, прикрепленная к концу длинного шеста. Сидя верхом, догоняешь нужную лошадь и накидываешь ей петлю на шею. Этому мы учимся с раннего детства.
Но профессора все-таки считали, что пули со снотворным будут безопаснее, надежнее и быстрее и к тому же не очень напугают других лошадей. А чтобы загнать табун в тупик, понадобится около двадцати наших табунщиков.
Наконец мы отправились. Два моих дяди с ружьями, заряженными снотворными пулями, и с нами еще четыре профессора.
Мы знали, что дикий табун находился в небольшом ущелье, рядом с одной из самых длинных и широких долин. Это ущелье, просторное там, где оно сходилось с долиной, постепенно сужалось и заканчивалось высокой каменной стеной. Превосходная природная ловушка. Единственное, что требовалось от нас — преградить диким лошадям выход в долину, где они могут легко скрыться.
— Ты знаешь самый лучший путь в этих горах, — сказал мне отец. — Поэтому отправляйся с первой группой, Барьют. Но ты должен слушаться дядю Рэфа, понял?
— Понял, — ответил я.
— Попытайся помочь им, — добавил отец тихо, — не то они могут напугать табун или загнать его до изнеможения. Я думаю, наши табунщики как следует не понимают еще, какой вред можно принести, если сильно напугать табун.
— Я понял, отец, — сказал я. Но в этот момент я больше думал о Тахе, чем обо всем табуне.
— Им нужны самые лучшие молодые жеребцы и кобылы. Так что ты помоги выбрать.
Я не ответил: «Да, папа», потому что сердцем знал, что я никогда не стану ловить Таха.
В долину мы приехали ночью, и я надеялся, что дальше поедем лишь рано утром, чтобы застигнуть дикий табун врасплох, но Грит сказал, что мы подождем до полудня.
— В это время они как раз все будут отдыхать, — со своим всегдашним спокойствием пояснил он, — после того, как паслись всю ночь.
Мы ехали небольшими группами. Я ехал вместе с Гритом и дядей Рэфом, который должен был стрелять снотворными пулями по двум жеребцам. Другой мой дядя должен был выпустить свои пули по двум- молодым кобылам. Грит должен был указать дяде Рэфу, в каких жеребцов стрелять.
— А что будет, когда снотворная пуля попадет в лошадь? — спросил я Грита, когда мы ехали, по долине, направляясь к нужному нам ущелью. Я уже начал беспокоиться за Таха.
— Через несколько секунд лошадь упадет, — ответил Грит.
— А это больно?
— Нисколько.
— А что же делает пуля?
— Она усыпит лошадь примерно на два часа. Не волнуйся, Барьют. Мы же не собираемся принести вред тому, что мы хотим защитить и сохранить.
— Ладно, — согласился я неохотно. — Но мне это не нравится.
Из-за того, что мы двигались очень осторожно, нам пришлось добираться до ущелья довольно долго. В первой группе нас было десять, а остальные ехали на некотором расстоянии позади, чтобы выстроить своего рода заслон, загораживающий выход в долину. Но Tax уже или услышал, или учуял нас, и, когда мы увидели табун, дикие лошади уже уходили вверх по ущелью.
— Нам придется ехать по более высокому склону, чтобы оказаться выше их, — сказал мне дядя Рэф.
Я знал, что это будет нелегко, и, хотя мы ехали всю вторую половину дня, но догнали табун только под самый вечер и преградили ему выход из ущелья.
— Смотри, вон Tax, — шепнул я в правое ухо Бэту, моему коню.
Tax нервной рысью кружил вокруг табуна, как пастушья собака, сбивая его в кучу, сердито потряхивая головой и размахивая хвостом.
— Нам придется подъехать ближе, — сказал Грит. — Снотворные пули летят не дальше ста метров.
— Сто метров] — воскликнул я. — Да мы никогда к ним так близко не подберемся!
— Придется, — ответил Грит.
Дикий табун теперь бежал рысью, выстроившись шеренгой (дикие лошади обычно бегут гуськом), жеребята и кобылы в середине, а жеребцы то и дело перебегая из конца в конец, Tax же носился вокруг всего табуна. Они уходили все глубже и глубже в ущелье, и теперь мы надеялись, что сумеем приблизиться к ним, когда они достигнут конца ущелья и окажутся в тупике.
— Потише, — скомандовал дядя Рэф, и мы, придержав лошадей, перешли на осторожный шаг.
Бэт очень нервничал, потому что всегда боялся диких лошадей, я подумал, какую же громадную ошибку сделал Tax, заведя табун в эту ловушку. Табун был уже в пятистах метрах впереди нас, и мы осторожно приближались. Мы знали, теперь это вопрос времени, и ловушка захлопнется. Но вдруг цепочка лошадей скрылась за изгибом ущелья.
Сначала мы не беспокоились, так как были уверены, что выхода из ущелья нет, но, проехав изгиб, вдруг обнаружили, что табун исчез. Более того, мы убедились, что ущелье вело не в тупик, а к узкому проходу, который нельзя было обнаружить, не подъехав вплотную.
— Перехитрили они нас, — сказал мой Дядя.
Он был удивлен, а я ликовал.
— Они недалеко, — заметил Грит. — Поехали.
Мы поскакали галопом, но, когда миновали узкий проход и снова увидели табун, он уже мчался по расширяющейся долине.
— Какого стрелять первого? — прокричал мой дядя, когда мы понеслись во весь опор в погоню за табуном.
— Любого из молодых жеребцов! Выбирай любого! — крикнул Грит.
Дикий табун мчался галопом. Впереди были молодые жеребцы, в середине кобылы и жеребята, а старые жеребцы бежали последними. Tax подгонял табун, кусая отстающих и даже подталкивая их сзади. Но, несмотря на то, что табун опередил нас и кругом стояла пыль, поднятая копытами диких лошадей, мы постепенно догоняли их, потому что жеребята еще не могли бежать достаточно быстро.
Вдруг один жеребенок, наверное, самый слабый, начал отставать, его мать хотела вернуться к нему, мы слышали, как она ржаньем звала его. Но Tax не разрешил ей покинуть табун. Он подбежал к ней и сильно лягнул, заставляя бежать. Потом он вернулся к жеребенку и начал толкать его мордой. Но жеребенок, сделав несколько шагов, споткнулся и упал. Tax не оставил его и нетерпеливо ждал, когда жеребенок встанет. Не дождавшись, он стал толкать его, пытаясь поднять на ноги. Жеребенок слишком устал, он спотыкался и снова падал. Тогда Tax схватил жеребенка зубами за холку, приподнял, встряхнул, даже бросил его вперед — такого я еще никогда не видел у лошадей. Жеребенок, казалось, приободрился немного, но через несколько шагов упал опять и уже не мог подняться.
В этот момент между нами и табуном было уже метров триста, и вдруг, вместо того, чтобы бежать, Tax повернулся и, пригнув голову, помчался на нас. Он нападал, давая остальным время скрыться. И эта отвага погубила его. Мой дядя остановил коня и, подпустив Таха достаточно близко, прицелился и выстрелил.
Когда в него попала снотворная пуля, Tax вздрогнул, но не остановился. Я думал, что он собьет с ног дядину лошадь или прокусит ей шею, но, не добежав каких-нибудь двадцать метров до нас, Tax вдруг упал, подогнув передние ноги, и затих.
— Не останавливайтесь, — прокричал Грит дяде Рэфу. Пораженные нападением Таха, мы не заметили, что дикий табун уходил. — Мы должны поймать еще одного!
Они все помчались за табуном, а я остался. Соскочив с Бэта, я бросился к Таху.
— Вставай же! Ну давай! — крикнул я, держась, однако, на приличном расстоянии.
Он лежал в пыли, тяжело и хрипло дыша, глаза дикие, и пытался встать, скребя землю задними ногами. Он даже щелкнул на меня зубами, и я отскочил подальше.
— Скорее! — закричал я ему сердито. — Ты еще можешь удрать!
Он старался изо всех сил, но задние ноги плохо слушались. Чтобы разозлить или напугать, я бросил в него комок земли. Tax поднял голову, сделал еще одну попытку подняться, но вдруг шея его ослабла, ноги замерли, глаза закрылись, и он потерял сознание.
Моя тетя говорит, что пора кончать, иначе ты подумаешь, что мы здесь ничего не делаем, а только пишем длинные грустные письма про наших лошадей. Но я совсем не хотел, чтобы это письмо получилось грустным. Я пишу его для того, чтобы ты поняла, какая смелая и необычная лошадь скоро будет жить в ваших лугах и какого дикого и опасного приятеля поручит твоя Мушка.
Всех четырех лошадей, пойманных в тот день, связали и увезли на вертолете, а за табуном установили постоянное наблюдение. Так я потерял всякий след Таха. Я не знал, где он был и что с ним, пока к нам не приехал твой дедушка и не сказал, что молодой жеребец, о котором я так беспокоился, поедет с ним в Уэльс.
Уже прошло два месяца, как поймали Таха. Все это время пойманных лошадей, чтобы они немного успокоились после своего пленения, держали на свободе, на огороженном участке недалеко от нашей столицы Улан-Батора.
Когда наши ученые решили, что лошадей можно отправлять, они сообщили твоему дедушке, что он может забрать обещанного ему жеребца. Он сначала побывал в Улан-Баторе, а потом навестил нас.
— Я подумал, что, пожалуй, есть смысл расспросить тебя обо всем, — сказал мне твой дедушка, — что тебе известно о повадках диких лошадей, живущих в ваших горах.
Это было очень здорово. Я тогда понял, что Tax попал в хорошие руки. Мы поехали с твоим дедушкой в горы, чтобы он увидел, к какой природе привыкли дикие лошади. Он задавал мне тысячу вопросов, потому что ему рассказали, как я в течение многих месяцев следил за диким табуном.
Я хотел расспросить его, как он собирается сохранить Таха, какие у вас луга, горы и климат, но моя тетя (она переводила нашу беседу) сказала, что это будет невежливо.
Но твой дедушка рассказал мне о тебе, Китти, и о твоей милой Мушке. Поэтому, если у тебя найдется свободное время, напиши мне, пожалуйста, и расскажи о ваших лугах, о том, какая у вас природа, бывает ли у вас снег, не убежит ли Tax, много ли людей живет в вашей местности, что ты собираешься делать, когда привезут Таха и т. д. и т. п. А прежде всего расскажи о твоей лошадке, которая теперь станет подружкой Таха.
Мне, правда, удалось задать твоему дедушке один вопрос:
— Ваша маленькая кобылка Мушка дикая или прирученная?
Твой дедушка засмеялся и ответил:
— Мушка такая ручная, что повсюду ходит за Китти как собачонка.
Вот откуда я узнал, что твоя лошадка ручная, и это беспокоит меня.
— Мушка совсем домашняя, — продолжал твой дедушка, — и поэтому мы надеемся, что она сможет уговорить Таха остаться в нашем заповеднике, пока ему не пришлют кобылку из дикого табуна.
— Но Tax такой дикий, — возразил я, — что нигде по собственной воле не останется. И потом, он может обидеть вашу лошадку.
Но твой дедушка рассмеялся над моими страхами:
— Я думаю, что у Мушки хватит очарования, чтобы заставить его остаться. И он не обидит ее.
Я надеюсь, что Tax не обидит ее. Нам всем очень понравился твой дедушка. По нашему мнению, он своими седыми волосами, колючей бородой и смеющимися глазами похож на доброго седого бурого медведя.
Теперь заканчиваю и снова прошу, если будет время, написать мне о себе, ваших уэльских лугах, твоей маленькой Мушке и прежде всего о том, что произойдет, когда прибудет Tax. Ты можешь писать по-английски, а моя тетя Серогли мне переведет. (На этот раз она поехала с нами в горы.)
Итак, до твоего письма, с дружеским приветом.
Твой искренний друг
Барьют Минга.
P. S. Я послал тебе с твоим дедушкой нашу зимнюю монгольскую шапку. Он сказал, что тебе она понравится. Надеюсь, она тебе пойдет. Осторожнее, если у вас есть собаки. Tax убьет любую собаку, если она к нему приблизится. Поэтому держи своего песика подальше. И все же я очень беспокоюсь за твою милую добрую лошадку.
Твой друг
Барьют.

4

Здравствуй, Барьют!
Мне было очень приятно получить такие замечательные и длинные письма, а последнее было настолько интересным, что я просто не могла от него оторваться. Я должна была помогать миссис Эванс перебирать фасоль, но отобрала всего две фасолины и очистила одну картофелину, так что миссис Эванс пришлось забрать у меня письмо до тех пор, пока не закончили ужин. У меня даже пропал аппетит, так я разволновалась из-за Таха. Но миссис Эванс заставила меня съесть все: фасоль, картошку, пудинг и вымыть посуду. Только после этого она отдала мне письмо, заставив прежде сесть как следует и читать спокойно. Таким образом я, дескать, получу больше удовольствия.
Но боюсь, что я не очень спокойный человек. По крайней мере, это мне постоянно твердят миссис Эванс и дедушка, хотя лично я считаю себя очень спокойной. Чтобы ответить на все твои вопросы, мне потребуется, наверное, сто лет. Сейчас могу сказать точно только одно: Tax еще не приехал. Его держат в карантине, проверяют, нет ли у него каких-нибудь заразных болезней. Я, между прочим, тоже беспокоюсь за Мушку, хотя дедушка смеется, когда я говорю об этом.
Но одно я могу обещать тебе, Барьют, — мы сделаем все, чтобы Tax чувствовал себя здесь как дома, хоть его горы и долины далеко. Здесь, конечно, все немного скучнее и проще по сравнению с вашими горами. Поэтому боюсь, что, когда буду рассказывать тебе о нашем доме и нашем заповеднике, ты не услышишь ничего о лошадиных поединках и отчаянных погонях в горах.
Я живу в заповеднике с дедушкой и дедушкиной экономкой миссис Эванс.
Моя мама умерла четыре года тому назад. А мой папа — геолог, и ему приходится работать в таких странах, как Персия или Кувейт (там умерла моя мама). Он должен вернуться в будущем году, а до тех пор я буду жить у дедушки. Он профессор зоологии и заведует национальным заповедником для диких животных. Это совсем новый заповедник, специально созданный для тех зверей, которым угрожает вымирание, но пока у нас еще не очень много животных.
Наш заповедник расположен в Черных Горах, занимает большое пространство, покрытое холмами и пастбищами. Вокруг нет ни городов, ни деревень и даже настоящих дорог, за исключением одной, которая ведет к нашему дому. Цель заповедника — дать животным возможность вести привычную дикую жизнь, и поэтому в заповеднике нет загонов и оград. Есть только один электрический забор, в двадцати милях от нас, чтобы животные не выходили на главную дорогу. Мы со всех сторон окружены реками. Одна из них течет по другую сторону гор, и поэтому все горы и пастбища будут в распоряжении одного Таха, если не считать нескольких диких козлов, оленей, барсуков, бобров и других небольших зверей. Вот и все, что пока у нас есть.
Наш каменный дом находится в самом центре заповедника, и в дедушкином кабинете сделаны большие окна для наблюдения со множеством подзорных труб и кинокамер. Моя школа в Крикхоуэле, в двадцати милях от дома. Каждое утро дедушке приходится отвозить меня за десять миль к главной дороге, где я сажусь на автобус. Когда дедушки нет, меня отвозит на своем грузовике мистер Джонс, почтальон. Иногда, в метель, я вообще не хожу в школу. Но у нас не так дико, как в ваших горах, Барьют, хотя люди считают, что мы живем в глуши. Они часто спрашивают: «Тебе не одиноко, Китти? Ты ведь там совсем одна».
Но мне нравится здесь, и я никогда, никогда не уеду отсюда.
Дедушка и миссис Эванс очень добры ко мне, и мне кажется, что они балуют меня, хотя думают, что обходятся со мной очень строго. И они все время ссорятся. Но это не со зла ссоры, просто они так привыкли.
— Эта женщина сведет меня в могилу, — всегда ворчит дедушка, когда миссис Эванс ругает его за что-нибудь.
— У него нет никакого понятия, что хорошо, что плохо, — говорит миссис Эванс, когда ее в чем-нибудь обвиняет дедушка.
Потом они начинают говорить друг другу: «Чушь» — это их любимое слово, когда они спорят. Я люблю их обоих, а мистер Джонс, почтальон, говорит, что ни один из них не сможет жить без меня. Поэтому, хотя они стараются быть со мной строгими и пытаются утихомирить меня (почему, так и не пойму), я знаю, что это просто забота обо мне.
А вообще я чувствую, что мне нужно заботиться о них. Мой дедушка очень неаккуратный. Когда он кончает работать с книгой, картой, картотекой или фотографиями, он просто бросает их где попало — на полу, на стуле, на столе или на лестнице. Мне постоянно приходится все подбирать за ним и прибирать его кабинет, хотя дедушка и ворчит на меня, когда застает за этим.
Что же касается миссис Эванс, то она плохо видит. Даже очень плохо. Она видит очень небольшое пространство прямо перед собой через очень толстые очки, и поэтому мне приходится следить, чтобы стулья, столы (даже дедушкины книги) не попадались ей на пути и она не споткнулась бы о них. Мне приходится следить также, чтобы все на кухне было там, где она сможет увидеть, — ножи, тарелки, кастрюли и вязанье. Если что-нибудь окажется не на месте, она никогда не найдет. Думаю, у нее перед глазами как будто пленка, потому что она всегда ходит с метелкой для пыли и словно чистит перед собой воздух, как грязное окошко.
Как видишь, мне повезло. А пишу я про все это, чтобы ты знал, в какой дом приедет Tax.
Самая серьезная проблема, конечно, это моя любимица Мушка и то, как она подружится с Тахом. Я бы могла сказать, что за нее я не беспокоюсь, но это будет неправдой. Мушка такая ручная, доверчивая и ласковая, что я не могу себе представить, что произойдет, если она окажется рядом с таким диким жеребцом, как Tax. Просто не могу себе представить.
Когда дедушка впервые привел Мушку домой примерно год тому назад, он сказал мне, что когда-нибудь она может стать женой дикой азиатской лошади, которую он надеялся достать в Монголии. Но Мушка уже была такой доброй и ласковой, что я спросила дедушку, почему он хочет, чтобы такая нежная маленькая лошадка стала женой дикого жеребца.
— Потому что нам нужно будет убедить дикого жеребца в том, что мы его друзья, что он может доверять нам. Что мы не только не будем угрожать ему, а, наоборот, помогать. С лошадью ведь на словах не договоришься, не так ли? Что может быть лучше, чтобы приучить его к нашим горам, чем дать ему добрую и умную подругу, которая привязана к нам и сама будет к нам подходить, не бросится в бегство, если мы появимся вблизи на склоне холма, когда они будут вместе.
— Откуда ты знаешь, что в Монголии найдут дикую лошадь, если считается, что они исчезли? — спросила я (это было год назад).
— Потому что я убежден, что рано или поздно дикий табун будет найден, а мои друзья из Академии наук Монголии обещали мне одну лошадь, если найдут табун, в котором будет более двадцати лошадей.
— А что будет потом? Мушка навсегда останется с диким конем?
— Нет. Только до тех пор, пока дикарь не научится доверять нам. Тогда мы привезем ему из Монголии дикую подругу, и ты получишь свою Мушку обратно.
— Но она такая ручная! — повторяла я ему.
— Тем лучше, — ответил дедушка. — Поэтому ты можешь делать все, что хочешь, Китти, чтобы она больше привыкла, но только не пускай ее в дом и не езди на ней.
Вот так год назад у нас появилась Мушка.
Сначала я пыталась оставлять Мушку дома, когда ходила гулять в горы, и брала с собой только Скипа. Скип — скай-терьер, и никогда не ходит просто, даже в доме. Он подскакивает и подпрыгивает, как маленький мячик, из одного места в другое. Но однажды Мушка пошла за нами, и я решила подразнить ее и спряталась, чтобы она подумала, что потерялась. Ей так понравилась игра, что это вошло в привычку. Теперь Мушка и я все время так играем, даже дома. Мы все время поддразниваем друг друга. А поскольку она терпеть не может в чем-нибудь не участвовать, то все время пытается проникнуть в дом. Она делает все, чтобы войти, и даже сердится и недовольно ржет, когда я закрываю дверь перед ее носом.
Вообще-то я со страхом думаю, что, если ей удастся когда-нибудь пробраться в дом, а миссис Эванс ее вовремя не заметит, то произойдет беда. А если Мушка попадет в дедушкин кабинет, она, наверное, сжует все его карты, письма и бумаги. Она обожает есть бумагу. Поэтому мне стоит больших усилий не пускать ее в комнаты, хотя лично я считаю, что она просто уляжется перед камином, как собака, или свернется, как кошка, на коврике.
Вчера миссис Эванс вошла к дедушке в кабинет с мокрыми занавесками в руках и сказала:
— Посмотрите, что сделала ваша лошадь с этими занавесками! Она начисто отъела весь низ!
Дедушка посмотрел на занавески без всякого интереса к ним:
— Я думаю, что она хотела залезть в окно. А вы чего ожидаете от нее?
— Она хотела досадить мне, — возразила миссис Эванс. — Она знает, что я не пущу ее в дом, и поэтому делает все, чтобы отплатить за это. На днях она уже почти проникла на кухню, но я выставила ее. Тогда она схватила зубами коврик и убежала с ним к реке.
Дедушка рассмеялся:
— Ей нравится ваша компания, только и всего.
— Скорее всего ей нравится шкодничать, — возразила миссис Эванс. — Вы балуете девочку, а она балует лошадь.
— Это вы балуете их обеих, — рассердился дедушка. И как всегда, они начали твердить друг другу: «Чушь».
Даже если я не присутствую при этом, я всегда знаю, что они скажут друг другу, ведь миссис Эванс всегда говорит мне, что сказала дедушке, а дедушка рассказывает, что ответил миссис Эванс.
Но я, кажется, заболталась, пора уже кончать. И миссис Эванс и дедушка твердят мне, что я болтушка, но ведь должна же я была рассказать тебе про Мушку и про наш заповедник, чтобы ты не очень волновался за Таха.
Я очень надеюсь, что тетя Серогли сможет разобрать мой почерк и у нее будет время перевести все тебе.
Я с нетерпением жду, когда появится Tax, хотя и очень беспокоюсь, как он обойдется с Мушкой. Я просто жду не дождусь посмотреть, что же будет, когда они встретятся. Дедушка говорит, что я должна наконец понять, что они лошади, а не люди. Он советует мне не сентиментальничать и не глупить по этому поводу. Я пытаюсь, но это довольно трудно сделать, особенно если любить Мушку, как я.
Пока до свидания. Обещаю написать, как только Tax приедет.
Твой новый друг
Китти Джемисон.
P. S. Монгольская шапка — чудо. Здесь никто ничего подобного даже и не видел. Жду не дождусь зимы, чтобы надеть ее в школу. Мне надо бы придумать что-нибудь особенное и послать тебе в ответ, но ничего не могу придумать такого, чтобы хоть наполовину сравнялось с твоим подарком.
Кити

5

Здравствуй, Барьют!
Tax здесь!
Он прибыл в пятницу в стойле-фургоне из карантина в Беркшире. Когда грузовик с фургоном на буксире подъехал, ветеринар спросил дедушку, не хочет ли он, чтобы Таха выпустили около дома или же где-нибудь в горах.
Дедушка ответил:
— Выпускайте его здесь. Пусть сначала увидит это место и нас.
Я не знала, чего ожидать. И хотя Мушка стояла позади меня, толкая мордой в спину, а Скип был заперт в доме, чтобы не лаял, мне все казалось необычным. Даже еще не видя Таха, я волновалась. И знаешь, по-моему, Мушка догадывалась, что там, в стойле, что-то загадочное и дикое и это относится к ней. Она все время пыталась просунуть голову под мою руку и толкала меня в спину, как будто хотела, чтобы я ушла и взяла ее с собой.
— Ш-ш-ш, Мушка, — сердито шепнула я.
Даже не знаю, почему я заговорила шепотом, но я слышала, как в стойле сердито дышал Tax, как будто чуял опасность. Он фыркал, бил копытом, лягался.
— Отойди, Китти, — попросил дедушка и велел ветеринару открыть задний борт.
В тот момент, когда ветеринар стал открывать задвижку, Мушка начала пятиться, а потом повернулась и убежала к другой стороне дома.
Дедушка засмеялся и сказал:
— Она еще передумает.
Потом задний борт открылся, и, пока Tax появлялся дюйм за дюймом, я поняла, что вижу совершенно незнакомое и очень дикое животное, и, сделав гримасу, сказала: «Но он же уродец!» Я не ожидала увидеть лошадь, которая была бы такой коренастой и сильной, такой косматой и пятнистой, причем часть меха слиняла (на шерсть это было непохоже). Совершенно необычная грива, она торчала, как зубная щетка. Но самой удивительной была огромная голова. Жеребец действительно походил на тех доисторических лошадей, рисунки которых дедушка развесил по стенам в своем кабинете.
А бакенбарды! Я еще никогда не видела лошадь с бакенбардами.
— Ну разве не красавец! — воскликнул дедушка, когда Tax вышел.
— Страшилище, — ответила я невольно. — Он как бешеный. — Я вправду напугалась.
А дедушка смеялся.
— Ты еще передумаешь, — сказал он. И мне кажется, Tax заставил меня начать передумывать в тот самый момент, когда застыл, глядя на нас, нагнув голову, как будто готовясь напасть. И потому, что выглядел он таким злым и страшным, я вдруг вспомнила все то, что ты писал про него, каким он был храбрым, непоколебимым и непобедимым, когда вы его преследовали. И теперь мне было все равно, красив он или нет.
Но дедушке я сказала:
— Он никогда не будет здесь счастлив, дедушка. Он слишком дикий и слишком другой. Он никогда не приживется!
— Посмотрим, — ответил дедушка. В этот момент Tax напряг мышцы, как большой кот, будто собирался прыгнуть. Но вместо этого он изо всех сил помчался галопом в луга. Он скакал, как бы стараясь распластаться по земле вместе со своими странными толстыми короткими ногами. И вскоре исчез в долине. Но и дальше, по-моему, он скакал и скакал.
— Великолепно, — сияя, воскликнул дедушка. — Удивительно! Что за лошадь! Превосходно!
Я оглянулась, ища Мушку, но она в ужасе спряталась за дом. Дедушка хлопнул себя по коленкам и счастливо засмеялся в свою колючую бороду.
— Ну, а теперь подождем, что сообщит нам Питер, — сказал он. — Я свяжусь с его Вороньим гнездом и скажу, чтобы он теперь последил за диким жеребцом.
Воронье гнездо — это сделанный из стекла наблюдательный пункт, находящийся на самой высокой горе заповедника. На его площадку так трудно взбираться, что дедушка не разрешает мне лазить туда.
Питер — дедушкин помощник — должен находиться там летом и зимой, наблюдая за животными. Оттуда видно на многие мили кругом. На будущий год собираются поставить на Вороньем гнезде телевизионные камеры, и мы сможем видеть все, что происходит, прямо из дедушкиного кабинета. Дедушка теперь слишком стар, чтобы добираться туда без помощи вертолета.
Мы пошли в дом, чтобы связаться с Питером по радио при помощи специального передатчика, и, когда я проходила мимо Мушки, она впервые убежала от нас, как будто мы ей сделали что-то плохое.
— Уже срабатывает, — заметил дедушка.
— Что срабатывает?
— Сейчас она встревожена. Но Мушка уже понимает, что происходит. Она поняла…
Я не спросила, что же такое поняла Мушка, но, во всяком случае, начало положено.
Мне почему-то казалось, что они никогда не будут вместе. Мушка никогда не уйдет с пастбищ вблизи дома, a Tax никогда не подойдет к дому. Я даже была уверена, что он уже ищет способ убежать.
Но дедушка сказал: «Терпение, милая» — и попросил Питера по радио немедленно сообщить нам, как только он увидит Таха.
— Что, по-вашему, станет делать дикая лошадь? — прозвучал голос Питера в динамике.
— Честно говоря, не знаю, — ответил дедушка. — Вообще-то ничего особенного. Найдет какое-нибудь укромное местечко и пока не будет высовывать оттуда носа.
Tax как раз так и поступил. На следующее утро, когда мы завтракали, Питер срочно вызвал нас из Вороньего гнезда. (Питер — небольшого роста и очень любит танцевать. А поскольку он все время там один, то все время танцует. Танцует шотландские и, современные танцы, даже «русскую» и «венгерку», и все сам с собой.)
— Профессор, я сейчас вижу дикого коня. Он снует повсюду, ищет выхода или разыскивает свой табун.
— Прекрасно, — ответил дедушка. — Постарайся не потерять его из виду.
После этого, в разное время дня и ночи, Питер сообщал о том, что делал Tax. Питер всегда был взволнован. Присутствие Таха вызывает какое-то странное волнение, как-будто ждешь, что произойдет что-то необычное или ужасно дикое. Я все время чувствую это, и дедушка тоже.
— Ему, бедному, здесь, наверное, очень одиноко, — как-то сказала я дедушке.
— Верно, — ответил он. — Tax — стадное животное, поэтому он скучает по своему табуну. Мы заставим его почувствовать себя еще более одиноким, прежде чем пошлем к нему Мушку.
Я ничего не ответила, потому что была уверена, что Мушка никогда не останется с Тахом и даже никогда не подойдет к нему.
Питер следил за ним целую неделю, и после того, как Tax совершенно измотал себя, носясь что было мочи по всему заповеднику, он в один прекрасный день решил остаться в небольшой долине, в которой росла какая-то соленая трава, была песчаная почва и немного воды.
— За ним так интересно наблюдать, — рассказывал нам Питер по радио. — Он все время сердито трясет головой, и размахивает хвостом, и все осматривает холмы, как будто ищет чего-то. Он гоняется за всеми, кто попадется, особенно за лошадьми, овцами и птицами. Вчера я видел, как он погнал горного козла и помчался за ним в горы. Он даже гонял грачей, и они разлетались, как будто их преследовал сам дьявол. Удивительная лошадь, профессор! Непостижимая! Он выбрал себе долину, где придется попотеть, если захотите поймать его.
— Хорошо, — решительно сказал однажды утром дедушка, выслушав очередной, полный восторга отчет Питера. — Мы доставим ему Мушку сегодня после обеда. — Потом дедушка засмеялся своим обычным дразнящим смехом, хлопнул себя по коленям и сказал: — Я бы отдал руку на отсечение, посмотреть только, что произойдет, когда они наконец столкнутся нос к носу. Думаю, Мушка одержит верх.
— Но Tax может поранить ее.
— Ну, только не на воле, — ответил дедушка. — Такое бывает лишь в зоопарках.
— А ты хочешь просто выпустить Мушку и оставить ее там?
— Да. Время пришло, милая, — ответил дедушка со вздохом.
— Но это жестоко, — возразила я с жаром. И вдруг дедушка стал очень серьезным.,
— Нет, не жестоко. Животные — не люди, Китти. Я буду повторять это, пока ты не поймешь. В конце концов, Мушке будет лучше, если она будет вести себя, как лошадь, а не как собачонка. Вот увидишь.
Я была ужасно растерянна, когда мы погрузили Мушку в фургон и отправились на грузовике в Тирионскую долину, где находился Tax. Мушке все происходящее не нравилось. Мы еле-еле поймали ее и с трудом завели в фургон, а когда тронулись, то она очень сердито заржала. Даже миссис Эванс, которая всегда жаловалась на Мушку, стояла в дверях, покачивая головой, как будто мы затеяли что-то ужасное.
Дедушка поглядел на карту и решил, что, если он оставит Мушку дальше той долины, где был Tax, ей придется пройти через его новые владения, когда она будет искать дорогу домой.
— Она должна попасть в долину Таха, как раз когда стемнеет, — сказал дедушка. — Поэтому Tax не будет бояться и спокойно выйдет, чтобы в темноте взглянуть на свою гостью.
— Мушка умрет со страху, — воскликнула я чуть не со слезами, когда мы достигли небольшого леска, где должны были оставить ее.
— Чепуха, — ответил дедушка. — Мушке будет так же любопытно, как и Таху, поверь мне.
— Но он же дикий зверь, — протестовала я.
— Не думаю, что это слишком обеспокоит Мушку, — сказал дедушка со смешком, который так рассердил меня, что ему пришлось погладить меня по голове и сказать: — Ну, ну, успокойся.
— Он убьет ее! — пробормотала я и расплакалась. Мы уже вывели Мушку из фургона и собирались уезжать. Она стояла и смотрела на нас как на чудовищ, и я сама себе казалась чудовищем, которое причиняет ей зло.
Я ревела в свою шляпку, когда мы ехали. Мушка бежала за нами до тех пор, пока мы не прибавили скорость и она не отстала. Тогда она остановилась и стояла, печально смотря нам вслед, пока мы не уехали.
— Она заблудится, — сказала я, захлебываясь слезами.
— Чепуха

Судьбы тёщи и зятя - один к одному: Удивительные факты (одни из них)

Как однокурсница и ее будущий зять общались с будущими мужем и женой, моей подругой, посредством переписки. Цитаты из книг, стихи. Совет для других (но с условием, чтобы не повторять)
ф
В студенчестве появляются новые подруги, а в общежитии много историй переходят из уст в уста. После окончания уже общение переходит на "нет", когда выходят замуж. Но те, кто тоскует и хочет встречиться, поговорить, вспомнить, тот найдет. Для этого достаточно зарегистрироваться в Вк или Ок. Так, кто-то с радостью соглашается восстановить связи, а кто-то не желает, закрыт. Так, в поезде встретились случайно с одной из тех, с кем особо не общалась, она на пару лет старше нас была, а мы - младшенькие, с нами не общались. А вот с возрастом годы выравниваются. И рассказала интересное о своей жизни.

"Ты не поверишь, но я тебе расскажу, как я выходила замуж за шикарного городского. Родилась, выросла в очень далекой деревне. Учиться поехала в совсем другой, дальний район, оттуда до моей деревни добираться только поездом сутки ровно, да еще до остановки в деревне - часа два!

Дали направление от колхоза, я ведь - дочь заготовителя - люди обеспеченные. Но поехала я с одним чемоданом в большой город. Не столица. Училась легко, в общаге быстро нашла подруг, все шустрые, как я, активные, нас знали. Не робкие, короче говоря!

На последнем курсе познакомили с очень красивым видным умным молодым человеком, который меня интересовал больше других. Правда, я не знала, что у него намечалась невеста в его городке, который в трех часах езды от нас, и ездил он часто. А после знакомства я не могла его отпускать от себя, ревновала, а он сказал, что у него есть девушка. Но я стала его женой.

Я поначалу его очень стеснялась, потому что по-русски не могла уверенно говорить, где ударения поставить, где правильно сказать, ведь родной ближе.

И, когда они гуляли вместе по городу, я больше молчала, а говорил, просветлял меня, бесплатные знания я получала и от него. Сказала, что мы друзья, и он предложил мне вести переписку. Тогда я купила тетрадь и писала туда каждый день, а потом просто купила вторую, и там обменивались. Он отвечал туда, а я читала как лучший роман о любви.

Я туда писала много, старательно выводила буквы, чтобы было приятно читать, вплетала цитаты из книг, будто свои, перечитывала и воображала нас, а потом писала. Специально в библиотеку ходила. Ну, влюбилась по уши сразу, любая на моем месте бы не упустила шанс, тем более, перед окончанием, чтоы не ехать в дыру. И замуж за него просто "ужзамужневтерпеж" было, ведь - природа. Это ведь так, если в студенческие годы не познакомишься, и не выйдешь во время учебы или сразу после окончания, то потом уже пришлось бы ехать домой, расстояние, разлука...

Так вот Юля и получилась.

Прошло тридцать лет. Дочку нужно замуж выдать, современные дети другие, городские иначе думают - карьера, потом дети. А мы, деревенские, сначала о семье задумываемся.

Приятельницы быстро нашли мне зятя, который мне очень понравился - послушный, внимательный, меня как мать любит. Но, когда Юля мне рассказывала, как они "общаются", я чуть не упала со стула. Он - это я, и с годами всё больше и больше я нахожу общего с ним, будто я его мать. Ведь с дочкой у нас отношения всегда были сложными.

Она замуж не спешила, а его никак женить не могли. Я сама-то вышла вовремя, первой из одноклассниц, в двадцать два уже дочку родила. За мою переживала, не в меня пошла - городская. Пришлось схитрить с подругами. Они давили, мол, старая дева засидится и вообще замуж не выйдет. Быстро нашли ей племянника Раи, который, как девочка, выбирал себе жену.

Молчун, да еще и угрюмыч оказался. Дочка добрая у меня, за него не собиралась замуж, у нее жених нарисовался, зять будущий знал, но старался. Ведь жених далеко жил, от себя не отпускал. А моя устала от такого невзаимного общения, и не приятно, что он вообще молчит все время и на нее смотрит, как собачонка, каждое слово ловит, за каждым движением наблюдает, ревнивый до ужаса: кто пройдет, на того так страшно смотрит, аж самой не по себе: "Кто за него выйдет, не будет счастливой!" - думала она. Но ей сказали, что ему скучно, а она - свободная, друг не жених, общаться ведь можно. Можно! Наивная моя глупышка доверилась нам, и раскрывала его, обучала и делилась всем, что знала. А он к своему возрасту не знал и того, что она до первого класса уже знала: бенгальские огни он увидел только тогда, когда с первым пятилетним ребенком Новый год отмечали; грибы не ел никогда; в поезде не ездил - к нам ехали, говорит, как мертвец лежал, всех в плацкарте напугал. Много странности было.

Моя вдруг решила, видимо, думала, ведь она у меня добрая, и говорит мне: "Знаешь, рот устает. Я такая дурочка, жалею его, заполняю тишину своими рассказами, а он, как первоклассник, каждое слово ловит, следит за мной, а я и подумала. Предложила ему переписываться. Знаешь, это помогло. Ну, конечно, как немой, вся энергия уходит на него, после таких длительных прогулок по городу всегда прихожу усталая, и, как познакомились, нет комфорта с ним, будто он во мне сидит! А вот он мне писал в тетрадке, придумала сама и радовалась, что хоть так немного узнАю о нем, а он перепишет цитаты, переделает немного, а я-то начитанная, знаю, но молчу. Боюсь ему сказать, обидится еще! Да и боюсь я его как-то"

Посмотрела я на дочку, удивилась. А ведь зять, выходит, не простой. Сейчас рот не закрывает, как женился, но только "беседует" с другими женщинами, а как был угрюмым при ней, так и молчуном остался.

Вот так бывает. А я думала, только у Тоньки.

* Тоня - одна из подруг Саши

1991

/ Кровь за кровь
Оригинальное название: Bound by Honor / Blood In, Blood Out
Год выхода: 1993
Жанр: Драма, криминал
Режиссер: Тейлор Хэкфорд / Taylor Hackford
В ролях: Дэмиан Чапа, Джесси Боррего, Бенджамин Брэтт, Энрике Кастильо, Виктор Риверс, Делрой Линдо, Том Таулз, Карлос Карраско, Тедди Уилсон, Рэймонд Крус, Билли Боб Торнтон, Дэнни Трехо, Винг Реймз

О фильме:
Когда кровь на улицах льется как вода, и нет ничего дешевле, чем жизнь человека, надо уметь говорить на языке насилия. Иначе не выжить. Эту истину в латинском квартале Лос-Анджелеса познают с детства. Связанные узами крови друзья Майкло, Пако и Круз выросли в этом мире поножовщины и гангстерских разборок, но выбрали разные судьбы. Майкло, пройдя тюремную школу, стал крутым бандитом. Круз подавал надежды как художник, однако увяз в наркотическом угаре. А Пако надел форму полицейского. Кажется, пути их разошлись навсегда. Но однажды злые улицы снова сведут героев вместе — и кое-кто из бывших друзей встретятся злейшими врагами.


Теория заговора
Оригинальное название: Conspiracy Theory
Год выхода: 1997
Жанр: Боевик, триллер, мелодрама, криминал, детектив
Режиссер: Ричард Доннер / Richard Donner
В ролях: Мэл Гибсон, Джулия Робертс, Патрик Стюарт, Силк Козарт, Стивен Кэхэн, Терри Александер, Алекс МакАртур, Род МакЛахлан, Майкл Поттс, Джим Стерлинг, Рич Хеберт, Брайан Дж. Уильямс, Дж.А. Агиляр, Сиси Небер Лабао, Саксон Трэйнор, Клаудия Стеделин, Леонард Джексон, Донал Гибсон, Джоэнна Санчез, Майкл Шамус Уайлз, Мик Скриба, Патрик Вайлд, Масхонд Ли, Кевин Киндлин, Трой Гэрити, Дж. Миллс Гудло

О фильме:
Нью-йоркский таксист Джерри Флетчер собирает и анализирует то, что слышит от пассажиров, видит в газетах и на улицах. Он помешан на теории заговора и считает, что многие события в мире напрямую связаны с деятельностью «теневого» правительства. Например, запуск шаттла он считает попыткой НАСА убить президента с помощью сейсмического оружия. Позже, в подтверждение его теории, происходит землетрясение в стране, которую посещает президент.
Джерри тайно влюблён в помощника районного прокурора Элис Саттон. Одна из теорий Джерри оказывается близкой к правде. Некая структура похищает его, чтобы узнать, откуда он узнал об их существовании, и устранить его, но Джерри удаётся бежать.

* Для фоновой музыки фильма, как никогда широко для советского кино, использованы оригинальные песни группы ABBA.

Год выхода: 1982
Жанр: драма
Режиссер: Динара Асанова
В ролях: Ольга Машная, Михаил Глузский, Анвар Асанов, Тамара Смыслова, Николай Лавров, Лидия Федосеева-Шукшина, Галина Сабурова, Мария Виноградова, Валерий Матвеев

О фильме:
Девочка-подросток Аня с неуравновешенной психикой не может найти взаимопонимание с окружающими — отчасти из-за своего заикания, отчасти из-за невнимания родителей, занятых собственными проблемами. Родители, спасаясь от ее агрессивности, отправляют дочь в деревню. Там она встречает старого человека, инвалида войны, который принимает живое участие в судьбе девочки. Постепенно одинокие люди проникаются друг к другу симпатией, что способствует нравственному перерождению Ани...

* Для фоновой музыки фильма, как никогда широко для советского кино, использованы оригинальные песни группы ABBA.

Производство: Польша / Zespol Filmowy "Kadr"
Жанр: драма, мелодрама

Режиссер: Тадеуш Конвицкий
Актеры: Ирена Лясковска, Ян Махульский

Описание: На пустом балтийском пляже встретились двое – Он и Она. Они ничего не знают друг о друге. У неё последний день отпуска, последний день лета, скоро ей идти на вокзал. Она одинока и разочарована в жизни. А Он следит за прекрасной незнакомкой уже не первый день, безнадёжно влюбленный в неё. И вот они встретились. Кажется, сейчас начнётся оживлённый диалог, который может иметь серьёзное продолжение, но… Пейзажи пустынного пляжа и равнодушный шелест волн, унылый гул телеграфных проводов и аскетичная закадровая мелодия великолепно иллюстрируют внутреннюю опустошенность и отчаяние этих двух людей. 50-е годы XX века… В фильме прямо об этом почти не говорится, но зритель понимает, что судьба женщины сломана войной, а судьба мужчины – сталинским режимом. Эти двое могли бы быть счастливы вместе…

Умей сказать "нет!"

Название: Умей сказать "нет!"
Категория: Драма
Страна: СССР
Год выпуска: 1976

Ходжакули Нарлиев
В ролях: Овез Геленов, Майя (Мая-Гозель) Аймедова, Акмурад Бяшимов, Сабира Атаева, Тезегуль Ханныева, Халлы Курбанов, Хоммат Муллык, Пиркули Атаев, Дильбер Розыева
Описание
По настоянию родителей Тайчи пришлось отказаться от дальнейшей учебы и жениться на незнакомой ему девушке Акджемал. А ее сердце было отдано другому - юноше из ее селения. После свадьбы вся семья, включая детей, вынуждена была неустанно работать, чтобы выплатить огромный калым за невестку. Но не были счастливы молодые, не могла забыть первую любовь Акджемал, хотя и стала матерью детей Тойчи. Надорвавшись от непосильной работы, Тойчи попал в больницу. Здесь он со всей глубиной почувствовал, сколько горя принесло им с Акджемал решение родителей. И когда он получил от нее весточку о том, что теперь и его младшую сестру хотят продать за двадцать тысяч, разлучить ее с любимым, Тойчи возвращается в аул, чтобы предотвратить новое несчастье, сказать "нет!" позорному обычаю, принуждающему людей к браку без любви.

Описание:
Документальное исследование «Уральский Монстр. Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза» (в двух книгах) посвящено реальной, но совершенно неизвестной ныне истории похищений и убийств малолетних детей в Свердловске в 1938-1939 гг. Автор тщательно анализирует ход следствия на всём его протяжении, вскрывает огрехи и недоработки правоохранительных органов и предлагает читателю свою версию таинственных событий, заметно отличающуюся от официальной.

Существуют ситуации, в которые лучше никогда не попадать. Порой встречаются люди, с которыми лучше не иметь дела. А ещё есть истории, которые лучше никому не рассказывать. Но их особенность такова, что они рассказывают себя сами. История похищений и убийств маленьких детей, случившаяся в Свердловске в 1938-1939 гг., как раз из таких. Она застрянет в голове, как ржавый гвоздь в кровельном железе, она будет приходить на ум долгие недели и месяцы, лишая покоя и бередя душу своими загадками и умолчаниями. Эта книга не сделает читателя счастливым, напротив – она убьёт его время, высушит разум и заставит страдать. И потому вечно спешащему человеку, отягощённому суетой и бытом, лучше даже не начинать чтение. Потому что перелистнув эту страницу, вы уже не остановитесь. История себя расскажет…

/ The secret life of Kyle -
MacHaidor 05-05-2018 21:37:24 (83 месяца назад)
Чувак, афоризм - это хорошо отредактированный роман. (не знаю, кто сказал) "Настоящая мудрость немногословна" Толстой Л. Н. Краткость вовсе не означает отсутствие смысла, и даже наоборот. Напротив, излишне длинные вещи зачастую пусты и избыточны. )

Скрытая угроза
Оригинальное название: Domestic Disturbance
Год выпуска: 2001
Жанр: Триллер, криминал
Выпущено: США, Paramount Pictures, De Line Pictures, Jonathan Krane Group
Режиссер: Харольд Беккер
В ролях: Джон Траволта, Джэймс Лэйшли, Ребекка Тилни, Дебра Муни, Винс Вон, Тери Поло, Лелэнд Л. Джонс, Мэтт О`Лири, Рубен Сантьяго-Хадсон, Сьюзэн Флойд, Стив Бушеми, Джордж Кристи, Дэррил Уоррен, Анджелика Торн, Холмс Осборн, Крис Эллис, Ник Лорен, Майкл Томлинсон, Терри Лафлин, Джим Мескимен, Дианна Каттертон, Брэд Ллойд

О фильме: Фрэнк Моррисон больше не живет со своей бывшей женой Сьюзан и сыном Дэнни, у которого теперь есть отчим, известный промышленник Рик Барнс. Несмотря на все попытки Рика подружиться с Дэнни, их отношения не клеятся. Вскоре Дэнни случайно становится свидетелем страшных событий: его отчим хладнокровно убивает и уничтожает труп странного незнакомца, недавно появившегося в городе. Дэнни всё рассказывает полиции, но подростку, известному своими фантазиями и враньем, не верит никто, кроме его родного отца, который с риском для жизни начинает копаться в темном прошлом богатого и двуличного чудовища в человеческом обличии. Постепенно Барнс теряет самообладание, но сможет ли Фрэнк вывести на чистую воду жестокого мошенника и убийцу, который живет под одной крышей с его родным сыном?

Категория: Мелодрама, Комедия
Страна: Индия
Год выпуска: 2014

Режиссер:
Индра Кумар
В ролях: Рекха, Шарман Джоши, Рандхир Капур, Анупам Кхер, Раджеш Кумар, Швета Кумар, Шрия Нарайан, Варша Усгаонкар
Описание
Бхарти Бхатия, чей каждый час жизни посвящен заботам о своей семье, её мелким нуждам и прихотям, включая властного мужа, сына, играющего на фондовом рынке на повышение, сноху, которая стремится стать звездой мыльной оперы и дочь с ультра современными ценностями. Она самоотверженно выполняет свои обязанности, но в награду получает только насмешки и унижения. В семье все относятся к ней как к коврику у порога. Захватывающая история начинается, когда в Индию неожиданно приезжает внук Манн. Вопреки своим ожиданиям увидеть сильную леди, главу дома, он видит мягкую и дремлющую женщину, которой все помыкают. Это раздражает его, и он решает превратить печальную и скучную жизнь своей бабушки в весёлое катание на американских горках.

Оригинальное название: Private Benjamin
Год выхода: 1980
Страна: США
Студия: Warner Bros.
Жанр: комедия, военный
Продолжительность: 01:49:47

Режиссер: Ховард Зифф
В ролях: Голди Хоун, Айлин Бреннан, Арманд Ассанте, Роберт Уэббер, Сэм Уонамейкер, Барбара Барри, Мэри Кэй Плэйс, Гарри Дин Стэнтон, Альберт Брукс, Алан Оппенхаймер, ...

Перевод:
- Профессиональный (многоголосый, закадровый) Варус видео
- Профессиональный (многоголосый, закадровый) ?
- Авторский (одноголосый, закадровый) Сербин Юрий Владимирович

О фильме: После серьезного душевного потрясения девушка из хорошей семьи поступает на службу в вооруженные силы. Казалось бы, армия — не самое лучшее место для девушек, но для нашей героини казарма оказалась чуть ли не единственным местом, где она чувствует себя в своей тарелке…

"Семья имеет смысл только в том случае, если она выполняет роль самого спокойного и безопасного места в мире. Для огромного числа людей семья — это самое токсичное место в мире, куда не хочется возвращаться потому, что там находятся люди, не желающие регулировать себя и свои потребности, а ожидающие, что другие должны их питать и решать их проблемы. Любовь может существовать только в свободе."



Нина Рубштейн.

Одержимая


Оригинальное название: Des Teufels Bad / The Devil's Bath
Год выхода: 2024
Жанр: Драма

Режиссер: Северин Фиала, Вероника Франц
В ролях: Аня Пляшг, Мария Хофштаттер, Дэвид Шейд, Наталья Баранова, Лукас Вальхер, Клаудия Мартини, Аньес Лампль, Камилла Шилиа, Тим Валериан Альберти, Франциска Хольцер, Эльмар Курц, Аннемари Шварценбергер, Элиас Шютценхофер

Описание:
Австрия, 1750 год. В лесной деревне казнят женщину, признавшуюся в убийстве младенца. Некоторое время спустя Агнес из соседней деревни выходит замуж за местного мужчину и начинает здесь жить. Девушка жаждет детей, но нежелание мужа исполнять супружеский долг, тяжёлая ежедневная работа, придирчивая свекровь — и Агнес всё больше блуждает в одиночестве по лесу, одолеваемая мрачными думами.

Неправдоподобная история, основанная на реальных событиях
​
Забытое / The Forgotten (2004) WEB-DLRip от Scarabey | D | Театральная версия
Год выпуска: 2004
Страна: США
Жанр: фантастика, триллер, драма, детектив
Продолжительность: 01:31:02
Перевод: Профессиональный (дублированный)
Русские субтитры: нет
Режиссер: Джозеф Рубин / Joseph Ruben
В ролях: Джулианна Мур, Доминик Уэст, Гэри Синиз, Элфри Вудард, Лайнас Роуч, Энтони Эдвардс, Ли Тергесен, Кристофер Ковалевски, Мэттью Плезевич, Джессика Хехт
Описание: Телли Паретта ищет своего пропавшего в авиакатастрофе восьмилетнего сына. Пытаясь справиться со стрессом, она обращается к психоаналитику. Однако вместо поддержки и утешения, тот пытается убедить пациентку в том, что сын — всего лишь плод ее воображения и расстройства мозга.
Телли удается найти человека с подобным расстройством психики, который потерял дочь. Вместе им предстоит доказать, что их воспоминания не являются плодом больной фантазии. Но чем дальше заходят их поиски, тем больше фактов указывают на то, что их дети были похищены кем-то или чем-то при весьма странных обстоятельствах…

picСтрана: СССР
Студия: Мосфильм
Жанр: киноповесть
Год выпуска: 1965
Продолжительность: 01:27:23
Перевод: Не требуется
Субтитры: нет
Оригинальная аудиодорожка: русский
Режиссер: Генрих Габай
В ролях:
Владимир Рецептер, Алексей Эйбоженко, Наталья Зорина, Михаил Державин, Леонид Броневой, Леонид Сатановский, Георгий Слабиняк, Георгий Кавтарадзе, Кахи Кавсадзе, Сергей Балатьев, Николай Пеньков, Наталья Рудная, Виктор Маркин
Описание:
Скромный, наивный и нерешительный герой в мечтах видится самому себе сильным, смелым и справедливым. Двум Лебедевым трудно ужиться в одном человеке, они становятся антагонистами, но в итоге победу одерживает наделенный лучшими качествами.
Около минуты
Сегодня

Жизнь Кабачка

Год выпуска: 2016
Жанр: Мультфильм, семейный, драма, полнометражный
Выпущено: Швейцария, Франция, Blue Spirit Animation, France 3 Cinéma
Режиссер: Клод Баррас
В ролях: Полин Жаккуд, Мишель Вюйермоз, Бриджитт Россет, Моника Будде


Описание: Икар – маленький мальчик, которому уготовлена сложная судьба. С самого юного возраста он подвергался издевательствам от собственной мамы, которая увлекалась алкоголем. Однако ребёнок всегда был счастливым и жизнерадостным. Но такой образ жизни, как у его мамы сказался, и спустя некоторое время, она умирает. Это становиться настоящим шоком для Икара, так как теперь ему предстоит испробовать все тяготы жизни в доме для сирот. Как только он попадает туда, у него возникают трудности с детьми, которые постоянно дразнят его из-за его большой головы. Однако спустя время ему удаётся поладить с ребятами, и он становиться полноценным членом детского коллектива. А когда к ним приезжает девочка по имени Камилла, Икар наконец-то смог обрести настоящего друга, которому может доверить все свои самые потаенные секреты. Вместе им предстоит преодолеть множество испытаний приготовленных самой судьбой. Икар старается оберегать свою новую подружку, так как девочке довольно трудно адаптироваться в незнакомом для неё обществе. Её начинают дразнить, так же как и его, однако благодаря защите Икара, Камилле удаётся быстро справиться с этой проблемой. Но спустя время на них ждёт еще более серьезное испытание, с которым они должны справиться общими силами.

Каста Стефан. Название: Лето Мари-Лу

Лето всегда пахнет луговыми цветами, любовью и счастьем. Безмятежность июльских дней — это застывшее время, когда секундная стрелка трепетно останавливается, оглядывается по сторонам и понимает, что спешить ей совершенно точно некуда.Сбежав из пыльного и душного Стокгольма и окунувшись с головой в хуторскую жизнь, Адам и Мари-Лу подарили это лето друг другу, утонув в воспоминаниях, спорах, смехе. Их связывает череда летних каникул, прогулки по красивейшему лугу, окрещенному «бронзовым веком», и наивное детское «я хочу, чтобы мы всегда были вместе». Им было двенадцать, и в их руках был целый мир. Но этот мир — хрустальный шар, который за секунду разбился на миллион маленьких осколков. Прошло три года, и это лето — шанс все склеить. Много труда — да, много слез — да, много побед — безусловно!Роман известного шведского писателя Стефана Касты «Лето Мари-Лу» был отмечен премией «Серебряный грифель» в 2001 и номинирован на Премию им. Бернарда Шоу в 2006.

30.04.25

"Поезд стихов". Из зарубежной поэзии для детей


Меня заинтересовала эта книжка. Но скачать ее не могу - не нашла. Может, кто подскажет ссылкой в личке? Имеется только формат DJVU (кому интересно, можете здесь скачать https://www.rulit.me/author/berestov-valentin-dmitrievich/poezd-stihov-iz-zarubezhnoj-poezii-dlya-detej-1974-hud-i-kabakov-get-837200.html)

А для себя, для родителей и тех, кто постоянно с детьми, сделала выборку стихов из разный сайтов для работы и чтения (после информации о книге "Поезд стихов")

"Год: 1974
Автор: Коллектив
Художник: И.И. Кабаков
Жанр: Стихотворения для детей
Издательство: М.: Детская литература

Количество страниц: 259

Описание: В этот сборник вошли лучшие стихотворения поэтов разных стран мира. Многие стихотворения уже неоднократно публиковались и хорошо известны советским ребятам. С некоторыми стихами мы знакомим нашего читателя впервые.

Что же это за поезд такой?

Может, в его вагонах едут к нам стихи со всех концов земли и наше с тобой дело принять их получше? А вот и нет, наш поезд стихов только-только отправляется в дальний путь и берёт с собой тебя, читатель.

Что значит быть пассажиром в экспрессе, пересекающем на своём пути разные страны? Помню, как по дороге на фестиваль в Вену я впервые пересек границу нашей страны. Прогрохотал мост через Тиссу, и не успела скрыться из глаз советская станция Чоп, как показалась первая венгерская станция — Захонь. И пошла за окнами вагона венгерская земля. Мне было жаль, что я вижу Венгрию, где давно мечтал побывать, лишь сквозь глухое вагонное стекло да на коротких остановках. И вдруг — о радость! — Венгрия сама вошла к нам в поезд, вошла с чемоданами и сумками, с цветами, со смехом и разговорами. Пассажиры входили и выходили, завязывались знакомства, а прекрасная земля за окнами открывала нам всё новые и новые картины. На следующее утро мы проснулись уже в Австрии, звучала немецкая речь, за окнами двигалась не степь с рощицами акаций, а холмистая и гористая страна, покрытая лесом.

Наш поезд стихов — что-то вроде такого экспресса. Как бы едешь в нём из страны в страну, видишь в окна её леса, поля, горы, сёла и города, а рядом с тобой, в том же купе, за один с тобой столик садятся разные люди. Представь себе, что это поэты тех стран, мимо которых ты едешь.
И если рядом с тобой сел поэт-норвежец, он непременно прочтёт тебе стихи о морских путешествиях, потому что норвежцы, как ты знаешь, народ мореплавателей и рыбаков. А вот японцы, большие ценители природы, умеют из нескольких цветов и одной-двух веток составить такой букет, что перед тобой как бы возникает сама весна, и стихи у них, как эти букеты: в нескольких словах целая картина.

Ты встретишь в этом поезде и тех, кто всю жизнь, всю свою работу посвятил детям: это твой старый друг итальянский поэт-коммунист Джанни Родари, написавший также много сказок и среди них про знаменитого Чиполлино, это болгарин Асен Босев (трудно представить его без пионерского галстука, уж очень точно он знает жизнь пионеров), и занимательный собеседник немец Джеймс Крюс, и англичанин Д. А. Мильн, да-да, тот самый, кто сочинил «Винни-Пуха».

В одном вагоне с тобой окажутся очень известные «взрослые» писатели, которые тоже умеют и любят говорить с детьми: тут и польский поэт Юлиан Тувим, и чешский поэт Витезслав Незвал, и английский писатель Редьярд Киплинг, автор «Маугли», и любимица всей Югославии поэтесса Десанка Максимович, и великий поэт Испании Федерико Гарсиа Лорка.

С тобой рядом поедут учителя (они же поэты): это и Мария Жанна Карон — поэтесса из Центрально-Африканской республики, и бельгиец Морис Карем, который пишет и для детей и для взрослых. Его главная тема — детство, а это такая тема, что его, старого поэта, бывшего учителя, стали называть поэтом Радости. (Так и быть, выдам тебе наш «взрослый» секрет: ты учишься у нас, у взрослых, и хочешь стать большим, а мы учимся у тебя радоваться жизни, учимся весёлости и открытости; ты учишься уважать нас, а мы — тебя.)

А ещё наш поезд стихов хорош тем, что по какой бы стране ты ни ехал, на каком бы языке ни говорили твои спутники, ты их прекрасно поймёшь Этому ты обязан переводчикам. Они едут с тобой в том же поезде, и ты даже можешь различить хорошо знакомые тебе голоса. Вот ты читаешь Киплинга,
Мильна, Элиота, Джанни Родари, а тебе чудится голос Маршака. Да-да, Маршак не только прекрасно перевёл эти забавные, энергичные, звонкие произведения, он выбрал их для перевода ещё и потому, что сам любил писать такие же стихи. Строки польских поэтов Юлиана Тувима и Яна Бжехвы радуют и смешат тебя не только потому, что эти поэты сами были остроумными людьми, но и потому, что так любят писать наши весёлые поэты Сергей Михалков и Борис Заходер, недаром они перевели именно эти стихи. Имена всех переводчиков ты узнаешь, когда доедешь до последней станции и перевернёшь последнюю страницу книги.
Итак, занимайте места. Поезд стихов отправляется. Счастливого путешествия!"

Мои дорогие и уважаемые многолетние читатели, авторы-читатели и друзья, земляки, мои родственники, всех поздравляю с прекрасным праздником!

Пусть Пасха наполнит ваше сердце радостью, светом и теплом!

Пусть аромат свежеиспечённых куличей и звон колоколов приносят счастье и умиротворение)!

Пусть ваша жизнь будет светлой, радостной и благословенной, а душа исполнится миром и любовью!

Христос воскрес — да возрадуются наши сердца! 🌿🎀

Желаю здоровья, счастья, благополучия и исполнения всех желаний! Христос воскресе!

"Христос воскрес! — всего два слова,
Но благодати сколько в них!
Мы неземным блаженством снова
Озарены в сердцах твоих.
Забыты скорби и страданья,
Забыты горе и нужда,
Умолкли стоны и роптанья,
Исчезли зависть и вражда…"

Владимир Ладыженский (1859-1932)

20.04.25