Глава 15. Чапаевск, 1986 год.

Володя осторожно выглянул из-за угла и задумчиво покачал головой. Парни опять стояли на том же самом месте, что и вчера. Конечно, возможно, это было просто совпадение, тем более, что никого из этих ребят Володя не знал лично, - так, видел пару раз мельком в школе, - но интуиция подсказывала ему, что они ждут именно его. А интуиция его ещё никогда не подводила.

Накануне парни поджидали его на том же самом месте, но Владимир, увидев их, предпочёл просто пойти другой дорогой. Не потому, что струсил, - несмотря на то, что ребят было четверо, и все они были на год – на два старше самого Володи, он не боялся драки. Невысокий ростом, но необычайно крепкий для своих лет, Владимир был намного сильнее любого из этих парней, и его не смущало даже то, что они превосходили его численностью. Но он не хотел ввязываться в очередную драку. Просто не хотел.

Честно говоря, Владимиру уже до смерти надоели все эти постоянные выяснения отношений. Он мечтал лишь о том, чтобы его все оставили в покое и дали ему просто спокойно жить. Но, похоже, он желал от этой жизни слишком многого…

Вчера он всё-таки решил обойти их другой дорогой. Конечно, можно было бы пройти там и сегодня. Но кто может дать гарантию, что завтра они не придут снова? К тому же, никто не помешает им подкараулить его в другом месте, - там, где свернуть будет некуда… Значит, необходимо всё-таки покончить с этим раз и навсегда…

Володя тяжело вздохнул и шагнул вперёд. Парни заметили его появление и разом все притихли, с интересом глядя на него. В их глазах не было ни злобы, ни ненависти, и именно это всегда поражало его больше всего. Если бы они хотя бы ненавидели его, Владимир смог бы тогда понять это их настойчивое желание во что бы то ни стало отлупить его. Но, похоже, по-настоящему отрицательных чувств к нему не испытывал ни один человек из всей этой пёстрой компании. Зато их с лихвой заменяли совсем другие эмоции.

Володя всегда осознавал, что он не такой, как все. Но, если он сам относился к этому совершенно спокойно и естественно, то других ребят это почему-то жутко раздражало. До такой степени, что им снова и снова хотелось поставить его на место, несмотря на то, что сам он первый никогда и ни с кем не связывался. И делали они это из одного лишь желания унизить его и посмеяться.

Но Владимир давно уже никого и ничего не боялся. Ему всегда казалось, что он не испытывал ни малейшего страха даже тогда, когда был маленьким и слабым, и его лупили все, кому не лень, а он был не в силах даже как следует дать им сдачи. И это действительно было так. А уж теперь-то ему вообще было грешно чего-то бояться. Ему настолько часто приходилось драться, что всё это уже давно стало просто образом его жизни, и все эти драки заканчивались с минимальными потерями для него. Противники бежали врассыпную, а сам Владимир, как правило, отделывался разбитым носом или рассечённой губой. Но его противников даже это не останавливало, и некоторое время спустя снова появлялись новые желающие померяться с ним силами. Его упорно не хотели оставить в покое, а это было единственное, о чём он ещё мечтал…

Именно из-за этого Владимир временами чувствовал такую вековую усталость, что был бы счастлив просто однажды заснуть и не проснуться. В свои шестнадцать лет он уже настолько устал от этой проклятой жизни, что продолжать её больше не было уже никаких сил. Но сам свести с ней счёты он тоже не мог. Та, первая, попытка самоубийства, совершённая им несколько лет назад в деревне, оставила в его душе неизгладимый след. И, несмотря на то, что он действительно искренне желал бы умереть, снова решиться на что-то подобное он больше был уже не в силах. И ему оставалось лишь тихо и мирно плыть по течению, мечтая в душе только о тишине и покое. Но, увы, парни, подстерегавшие его за углом, имели на этот счёт своё мнение.

Владимир грозно нахмурил брови. Ну, что ж, если они так хотят этого, он сумеет их хорошенько проучить!..

Чем ближе Володя подходил к ним, тем меньше у него оставалось сомнений в том, что их присутствие у него на пути – не просто случайность. Они действительно ждали именно его. И далеко не с мирными намереньями.

Обычно они нападали без предупреждения, - молча и всем скопом. Иногда для очистки совести пытались сначала завести разговор или затеять ссору. Но чаще всего они не утруждали себя даже этим, потому что заранее знали, что это бесполезно. Володя всегда был очень замкнутым и неразговорчивым и даже на заданные ему напрямую вопросы отвечал крайне редко и односложно. И, прекрасно зная эту особенность его странного характера, его недруги редко вступали с ним в переговоры.

Так было и на этот раз. Парни молча перегородили ему дорогу. Владимир остановился и спокойно осмотрелся, реально оценивая свои шансы на победу. Он не испытывал ни малейшего страха. Побывав один раз на волосок от смерти, он мог теперь себе это позволить.

В голубых глазах Владимира его противникам мерещился вызов. Он был стопроцентно уверен в себе и дрался очень жестоко. В такие моменты, когда его всё-таки вынуждали прибегать к помощи кулаков, Володя в дикой ярости просто забывал обо всём на свете, и потом, когда всё это было уже позади, всегда лишь удивлялся, как это он снова умудрился никого не убить. Именно поэтому, - из опасения рано или поздно не рассчитать свои силы и совершить убийство, - он и пытался всегда по возможности избегать драк. Что-то происходило с ним в такие моменты, но что именно, - этого Владимир до конца не осознавал. Он словно полностью отключался от действительности, терял на какое-то время рассудок, а когда приходил, наконец, в себя, то обнаруживал своих обидчиков стонущими на земле. В таком состоянии он не оставлял им ни малейшего шанса.

К сожалению для самих себя, они осознавали это слишком поздно.

Так получилось и сегодня. Противники обступили его со всех сторон. Это Володя пока ещё осознавал. В самом начале драки он мог ещё контролировать ситуацию и самого себя. Но, увидев летящий прямо ему в лицо кулак, он начинал действовать чисто инстинктивно, не задумываясь ни о чём и не отдавая себе отчёта в происходящем. Он уворачивался от чужих ударов и наносил удары сам, действуя, как хорошо отлаженная машина. И, лишь осознав, в конце концов, что драться больше попросту не с кем, он остановился. Его мускулы расслабились, а туман перед глазами словно рассеялся. Володя увидел двух своих бывших противников корчащимися на земле у его ног. Остальных нигде не было видно.

Владимир тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения и пытаясь полностью прийти в себя. В такие моменты он хотел бы чувствовать себя суперменом. Но супермен, наверное, должен был получать хоть какое-то удовлетворение от своих побед. А Володя его никогда не ощущал. На душе становилось совсем паршиво, и металлический привкус крови во рту многократно усиливал это чувство…

В такие моменты Володя был противен самому себе. Но самое печальное заключалось в том, что он вовсе не хотел быть таким. Он всегда хотел просто спокойно жить, не ввязываясь ни в какие истории. Но, увы, он уже давно понял, что, если тебя угораздило появиться на свет на самом дне, да ещё и уродиться при этом таким непохожим на всех остальных, о спокойной жизни не стоило даже и мечтать.

Но, по крайней мере, во всех этих ситуациях Владимира радовало только одно: то, что теперь он всегда мог постоять за себя. А это было уже совсем немало для того, кто на протяжении стольких лет беспрепятственно подвергался постоянным насмешкам и издевательствам.

Володя по привычке огляделся по сторонам. Улица была совершенно пустынна, - если не считать неожиданно появившейся из-за угла девчонки из их школы. Она была совсем одна, и при виде всей этой безобразной сцены она невольно замерла на месте. Владимир выругался про себя и мрачно сплюнул на асфальт. Честно говоря, он предпочёл бы лучше увидеть сейчас парочку блюстителей порядка, спешащих к нему с наручниками наготове, чем эту четырнадцатилетнюю пигалицу.

Потому что, по непонятной ему причине, в присутствии именно этой девочки, жившей в соседнем доме, Володя почему-то всегда полностью терял способность соображать.

После того, что случилось с ним там, в деревне, Владимир больше не обращал внимания на девочек. Глубокий шрам на руке со временем почти замылся и стал незаметен, но шрамы на душе по-прежнему продолжали кровоточить. И при одной только мысли о том, чтобы снова очутиться в постели с девушкой, он испытывал непреодолимый приступ тошноты и был совершенно искренне уверен в том, что больше никогда в жизни у него не будет женщин. Поэтому на протяжении всех этих лет Володя попросту не замечал девочек, какими бы привлекательными и обаятельными они ни были.

Самым странным для него было осознание того, что сам он, явно, начал нравиться девушкам. Как это было ни удивительно, но их вовсе не отталкивали его странности, и многие из них искренне пытались с ним подружиться. Возможно, они просто считали его крутым и восхищались его не по возрасту крепкой и накачанной фигурой. Но для Володи это не имело ровным счётом никакого значения.

И лишь в этой девочке было нечто такое, чего он не мог ни осмыслить, ни объяснить. Владимир никогда не думал о ней, как о женщине, и поэтому она не вызывала у него никаких трепетных желаний. То, что он чувствовал, было, скорее, странной, непонятной нежностью, стремлением оберегать и защищать. Володя никогда раньше и не подозревал в себе наличия таких противоречивых чувств и не был готов пока найти для них названия.

Самое смешное заключалось в том, что эта девчонка вовсе и не нуждалась в его опеке или защите. Не особенно красивая, но очень привлекательная и миловидная, она всегда была окружена друзьями и подругами и никогда даже и не смотрела в его сторону. Её родители явно были образованными и интеллигентными людьми, и Владимир слишком хорошо осознавал, что они происходят совершенно из разных социальных слоёв общества. Эта девочка даже и не подозревала о его существовании, и Володя, признаться честно, не слишком об этом сожалел.

Но в тот день их взгляды впервые встретились. В глазах девочки Володя увидел страх и любопытство, и это, признаться, его несколько удивило. И, если бы он потрудился хоть немного разобраться в происходящем, то понял бы, что девочка куда более заинтригована открывшейся ей картиной, чем испугана. Но это ему даже и в голову не могло прийти.

По-прежнему сожалея о том, что именно эта девчонка застала его на месте драки, Владимир снова мрачно сплюнул на землю и пошёл своей дорогой.

В нескольких кварталах от его дома стояла церковь. Она была совсем маленькая и простенькая, но почему-то именно эта её простота невольно внушала почтение и вызывала уважение. Обычно Володя старался побыстрее пройти мимо неё. В этом ветхом здании было нечто такое, что внушало ему безотчётный страх и навевало странные мысли, - например, о том, есть ли на свете Бог, и верит ли он сам в него?.. Но Владимир тут же поспешно, почти испуганно, возражал сам себе, что никакого Бога нет и в помине. Он не желал верить ни в существование какого-то высшего разума, ни в наличие некой таинственной силы, обладающей властью над людьми. И всё-таки церковь его почему-то пугала. И эти совершенно необъяснимые тайные страхи заставляли сердце юноши биться быстрее, а ноги сами ускоряли шаг, унося его прочь от этого странного места.

В тот день, по обыкновению втянув голову в плечи, Володя постарался, как всегда, поскорее проскользнуть мимо. Но в этот самый момент двери церквушки распахнулись, и на пороге появился батюшка. Володя ещё ни разу не видел церковных служителей вблизи, и это почему-то произвело на него такое сильное впечатление, что он на мгновение застыл на месте, как вкопанный.

Батюшка был невысокий ростом и очень старенький. Щурясь на солнце, он смотрел своими добрыми подслеповатыми глазами на странного юношу, почему-то вдруг замершего перед ним, и доброжелательно улыбался. Он истолковал Володино замешательство по-своему.

- Добро пожаловать в Божий храм, сын мой! – дружелюбно проговорил он и сделал приглашающий жест рукой. Его по-старчески выцветшие глаза, приветливая улыбка и ласковый голос произвели на непривыкшего к этому Владимира такое странное и необъяснимое впечатление, что он, как загипнотизированный, невольно шагнул вовнутрь.

Но церковный полумрак и прохлада тотчас же оказали на него отрезвляющее воздействие, избавив от непонятного минутного замешательства, и Володя устремился обратно на улицу.

Но пальцы батюшки мягко сомкнулись на его плече.

- Куда ты бежишь, сын мой? – прошелестел над его ухом ласковый голос. – Раз уж ты вошёл сюда, не спеши уходить так скоро!..

Володя поспешно замотал головой.

- Нет, нет!.. Я не должен был заходить сюда!.. Я и не собирался… - пробормотал он, словно извиняясь, и, охваченный каким-то непонятным ужасом, снова шагнул в сторону выхода.

Но батюшка не отступал. Его пальцы по-прежнему сжимали предплечье мятежного юноши, а голос звучал странно умиротворяюще и успокаивающе.

- Значит, сам Господь так решил за тебя! – проговорил он. – А мы должны уважать волю нашего Господа!

Владимир почувствовал нарастающую панику, хотя и не мог объяснить себе её причину. Церковные своды словно давили на него, а воздух, наполненный непонятными благовониями, казался удушающим. Но больше всего Володю пугало странное гипнотизирующее воздействие, которое оказывал на него то ли пожилой священник, то ли само это странное место. Его разум был почти парализован, и, несмотря на то, что он чувствовал просто физическую потребность уйти отсюда, сделать это он почему-то был попросту не в силах.

- Это была просто ошибка!.. – воскликнул Володя, избегая даже смотреть в глаза батюшке. – Я вообще не верю в Бога!.. Я должен идти!..

- Куда, сын мой? – спросил священник. – Куда ты так спешишь?..

Его глаза приветливо улыбались, и Володя почувствовал необходимость ответить на этот чисто риторический вопрос.

- Да никуда я не спешу! – заявил он. – Просто, честно говоря, я ещё ни разу в своей жизни не был в церкви и не жалею об этом! Мне нечего здесь делать! Я даже не понимаю, как так случилось, что я вообще зашёл сюда?..

- Стало быть, это сам Господь управлял твоими действиями! – уверенно заявил батюшка. – Это Он привёл тебя в свой Храм!

- Чушь собачья всё это!.. – с неожиданной даже для самого себя горячностью выкрикнул Владимир. – Не верю я ни в какого Бога!.. Это всё просто глупости!.. Сказки для дураков!..

- То, что ты не веришь в нашего Господа, не делает Его менее реальным! – спокойно пояснил священник. – Господь всемогущ, и все мы рано или поздно ощущаем Его в себе! Разве не это произошло с тобой сегодня? Господь привёл тебя в свой Храм, а ты даже и не понял этого! Конечно, ты можешь сейчас не послушаться меня и уйти, но Господь уже в тебе, и от Него тебе всё равно не убежать!

- Избавьте меня от всех этих проповедей! – со злостью в голосе воскликнул Владимир, отбрасывая руку батюшки и отступая на шаг назад. – Всё это просто сентиментальная чушь, и мне жаль всех тех идиотов, которые на неё попадаются!..

Священник пристально посмотрел на него и покачал головой.

- Не потому ли, сын мой, ты так агрессивен, что уже чувствуешь свою неправоту? – тихо спросил он. – Не потому ли ты отрицаешь саму возможность существования Господа нашего, что уже ощущаешь Его в себе? И тебя это пугает?..

- Я ничего не боюсь! – пылко возразил Владимир. – И, тем более, меня не могут напугать все эти выдумки и глупые предрассудки!..

- Тебя что-то тревожит, - тихо проговорил батюшка. – У тебя на сердце неспокойно. Не хочешь ли ты рассказать мне, что с тобой происходит?

Володя на какое-то мгновение невольно задумался, словно зачарованный этим тихим проникновенным голосом, а потом решительно покачал головой.

- Нет. У меня всё в порядке! – твёрдо сказал он. – И я не собираюсь вам исповедоваться!..

- А кто говорит об исповеди? – улыбнулся священник. – Просто загляни в свою душу и открой сердце. Пусть Господь войдёт в него и наполнит твою жизнь смыслом! И ты сразу же почувствуешь облегчение, поверь мне! Иди сюда!..

Батюшка взял его за руку и повёл вглубь церкви, к алтарю. Володя послушно двинулся за ним, озираясь по сторонам и с удивлением рассматривая иконы и прочие загадочные атрибуты церковной жизни, названия которых он не знал.

- Смотри сюда, юноша!.. – Батюшка показал ему на одну из икон, изображающую Иисуса Христа, распятого на кресте. – Это наш Спаситель. Ты сейчас очень страдаешь. Твоё сердце закрыто и для людей, и для Бога. Но Он тоже страдал! Посмотри: Он страдал больше, чем ты, и именно люди были повинны в Его страдания! А кто повинен в твоих страданиях? Я вижу, что ты одинок и замкнут. Ты обвиняешь в своих несчастьях других. Но это неправильно! Господь наш страдал, но Он сумел простить людей за причинённые Ему страдания и боль. Он простил людей и спас их. Сможешь ли ты простить своих обидчиков и пожертвовать собою ради них?

Володя с изумлением смотрел на священника, но не осмеливался перебивать его. Голос батюшки звучал спокойно и ровно, проникая, казалось бы, в самые тайные закутки истерзанной души юноши и наполняя её миром и спокойствием. Его разум и воля были словно парализованы. Владимир не совсем понимал, что с ним происходит, но, впервые за много-много лет, он чувствовал странное и непонятное умиротворение, перед которым меркло всё плохое, что было когда-либо в его жизни. Ему стало как-то легко и просто, и ни о чём другом даже и думать не хотелось.

Господь вошёл в его душу и наполнил его жизнь смыслом.

Особым смыслом.

Церковь научила Володю жить в мире с людьми. Он стал гораздо спокойнее, сдержаннее и увереннее в себе. Самое удивительное заключалось в том, что он действительно искренне поверил в Бога и даже решил посвятить всю свою жизнь служению ему. Правда, отец Михаил, ставший для него не только духовным наставником, но и близким другом, уверял, что служить Господу можно и в миру, но Владимир искренне полагал, что для этого необходимо постричься в монахи. Однажды, в непонятном порыве откровения, он даже рассказал об этих своих мечтах матери, видимо, продолжая всё ещё надеяться на её понимание и поддержку. Но она лишь посмотрела на него, как на полного идиота, и, покрутив пальцем у виска, сказала, что всегда, конечно же, знала, что он у неё дурак, но всё же не подозревала, что это настолько серьёзно.

Эта её фраза поставила точку в их отношениях и окончательно сделала их полностью чужими людьми. Володя навсегда оставил все свои наивные надежды на то, что мать когда-нибудь сумеет понять и поддержать его. Да он, честно говоря, в этом больше уже и не нуждался.

Теперь в его бесполезной жизни появился смысл. И это было для него пока самое главное.