Демоны бледно-розовой сакуры (Агены " Яломиште" часть 98.3.1)

Не успели отписаться от одного скандала. Так на Константина Кумихова накатили аж две телеги. Вернее на всю «демоническую семейку», которая травила»несчастную одинокую женщину и всю ее родню. В этот раз на Кумихова Кан чи жаловалась теща Аксинья Мелехова. А на Любовь Петровну ее единоутробная сестрица Ксения Евгеньевна. Претензии, в отличие от кляуз на Хадзиме, были сугубо материальными. Аксинья была недовольна тем, что Евдоким и Евдокия, которых Кумиховы (включая Лилию Кумихову - дочь Люсии и Валерия) почитали, как бабушку и дедушку, написали завещание, в котором участок и все строения, в случае безвременной кончины супругов переходят к Кумиховым Константину Валерьевичу (он же Кан чи) и Любовь Петровне. А сестрица Ксения Евгеньевна Зайцева возмущалась тем фактом, что «корейский демон-лис» имеет все, « что его черная душа ни пожелает: и квартиру в городе, где пащенок этого оборотня с такой же хвостатой бабенкой плодят щенков, и домик в деревне», в то время, как «вдова боевого офицера с престарелой матерью вынуждены скитаться по съемным углам. Костомаров показал оба заявления Кумихову. И спросил:
- Константин Валерьевич, это – правда?
- Частично. Эти «сирые и убогие», между прочим, имеют каждая по квартире в Хабаровске. Да, квартиры эти, конечно, не огромные хоромы, где можно коня выгуливать. Однако, и не комнатушка в подвале. И не каморка в коммуналке. Нормальные квартиры, которые многим были бы за счастье.
- Чего же эти тетехи так истерят? Большего-то им не положено. А заслуг перед Отечеством, дающих право на особые привилегии, они не имеют, скорее наоборот. Особенно маменька.
-Просто Ксения – истинная дочь Аксиньи. Вылитая мамаша! Этакие мелкие хищницы. Решили, что раз Евдокима нет в живых, то они Евдокию в бараний рог согнут, и будут делать с ней все, что захотят. Он-то их только так окорачивал. Конечно, мама Дуня вовсе не овечка бессловесная – может, если надо, и за себя постоять, и за детей. Только сейчас она растеряна, раздавлена горем. А потому особенно уязвима для всяких паскуд, и нуждается в защите. Вот что обидно, товарищ! Добро бы эти шакалихи реально по жизни нуждались. Жить негде, есть нечего. Или это участок прямо до зарезу нужен: клад там у них какой закопан или золотая жила! Чисто из вредности. Чтобы у Евдокии не было, а у них было!
- А ты что?
- Моя обязанность, как мужа дочери Евокима и Евдокии, пусть и приемной, защищать стариков. Знаете, они приняли меня. Не только меня, моего сына Воль Реона младшего приняли. Тому, что они приняли Киру и Юлю, я не удивляюсь – они дети дочери. Но вот сына моего они привечать были не обязаны. Тем не менее, Евдоким – был добрым дедом Воль Реону, а Евдокия была и есть – любящей бабушкой. И что самое интересное, Волька не чувствовал себя с ними чужим, хотя с людьми он сходился трудно. Меня корейцы все время укоряли, что мой сын слишком дикий. Мальчишка просто забивался в угол и молчал, угрюмо поглядывая из укрытия. А к Евдокиму сам подошел, и даже взял из его рук краюху хлеба. Мало того, улыбнулся и позволил себя обнять. Этого он никому, кроме родителей и любимого деда не позволял. А к маме Дуне сам потянулся
- Ты, Костя так рассказываешь об этом, как будто это что-то из ряда вон. Любить и принимать своих детей и внуков – это естественно и нормально. А что Валерий не чурался Евдокима и Евдокии, так это просто объяснить. Дети чувствуют, кто их любит и принимает, а кто только вид делает. Мальчик почувствовал, что его не обидят.
- Понимаете, кому как! Есть такие, что и своих загнобить готовы. А «Волькой» мальчика моего дед Евдоким нарек. Это когда он впервый раз сходил с дедом на рыбалку. А любопытствующие соседи заметили отличие от местных ребят:
- Что, Евдоким! Дуньке уже и китайцы подбрасывают?
- Вася, это Волька, внучок мой. Любкин старший!
-Этого примака Кости сын?
- Вася, если ты мне друг. Никогда не называй Костю примаком. Хороший он мужик, хоть и кореец. Любку не обижает. Пришел куда – в избушку пятистенок, что в сельсовете выдали от щедрот бессемейной фельдшерице. А сейчас они втроем такие хоромы забабахали.
- Можно подумать, Евдоким, там без тебя обошлось!
- Ну, не обошлось. Помог мужику добрым светом. Только бревна он сам таскал. А внутрях отделал – только картины писать. Так что не обижай Костю. И Волька его тоже – шустрый пацаненок, наш человек! Говорит пока с запинками. Ну, так поднатореет чуток и Людку-трындычиху переболтает.
- Тебе, братишка, это настолько важно!
-Да! И ничего смешного! Понимаете, не так много людей относилось ко мне по-человечески, чтобы я мог позволить себе ими разбрасываться. Я пришел в их семью, не имея ничего, кроме рук и сына! Но меня приняли, как своего. Тем более тогда, когда свои от меня отказались. Расскажу, как было дело. А Вы решайте, насколько я виноват. И как со мной поступить.
Евдоким озаботился завещанием, прежде, чем уйти добровольцем. Он понимал, что на войне стреляют и не всегда мимо. Может быть всякое. Дети – родные и приемные не возражали. Костя и Люба живут в одном селе, постоянно помогали. Люба была самой младшей, самой любимой сестренкой. Поскребышком. Да и сама Любка была доброй и не злопамятной. Костя расположил к себе родственников: парень хорошо относился к жене, со старшими был почтителен, с братьями и сестрами приветлив. Евдоким его считал больше за сына, чем за зятя. Приемный отец Любы не хотел, чтобы после смерти родителей дружная семья передралась из-за наследства.
Но чаяниям Евдокима сбыться не удалось. Не успела прийти похоронка на Евдокима. Не успел стихнуть колокол заупокойной службы, Аксинья и ее любимая доченька Ксюша нарисовалась во всей красе: изображали сирых и убогих, гонимых жизнью и властями. Особенно страдал внук Витенька – упитанный юноша под тридцатник. Нигде не работающий, неоднократно судимый за тунеядство. Имеющий ходку на лесоповал.
На поминках мужа сестры Аксинья стала требовать справедливости.
- Ты, Дунька, головой своей подумай! На кой твоя халупа этому лису? Он, Коська, тебе никто! Примак, Приблуда! А я как-никак, сестра твоя двоюродная. Да и Ксюшенька племянница - родная кровь..
- Ты, Аксинья, простая, как хустынка за пять копеек. Ксюша мне племянница. А Люба – никто и звать никак. Это же не ты ее родила…
- Себе на горе! Любка-простодыра не моя, она твоя дочь! Ты ее избаловала. Вышла она замуж! За черта корейского – пусть живет с ним, а на наше родовое гнездо пусть ротик свой не разевает!
- Знаешь что, сестренка. «Родовое гнездо» осталось там, где Тихий Дон. От него не то, что бревна - щепки не осталось. Здесь же мы с Евдокимушкой все сами. Евдоким хотел, чтобы после меня здесь жила Люба со своими. Или Любкина младшая Юлька с мужем, если таковой у нее будет. Он был мудрый мужик, и Любу как дочку любил. Знал, что делает. Не мне и не сейчас его волю оспаривать.
- А ты и не оспаривай. Ты в мою пользу только от наследства откажись. А через полгода мы с Ксюшенькой въедем. А потом – Витеньке же и жить где-то надо, и мастерская нужна.
- А я где буду жить?
- Так к Любке иди! Чай не выгонят.… А если и выгонят – в богадельню попросись.
Многочисленные дети и внуки зашумели:
- Чего это к Любке? К нам! Ко мне! Я что для матери угла не найду? Какая богадельня!
Тут Кан чиж подошел к родственнице и взял ее за шиворот:
- Дорогая тетя Аксинья, как там Вас по батюшке. Евдоким не зря жил на Земле. Ни у одного из его детей – ни родного, ни приемного даже тени мысли не возникло, чтобы оставить мать. Евдокия Афанасьевна в любом случае одна, под забором не останется. Да только с какой стати мама Дуня должна уходить куда-то из своего дома? Это ее дом. Евдокия здесь всю жизнь прожила. Здесь каждый угол помнит Евдокима. В этом доме выросли ее дети, сюда прибегают внуки. Евдокия вообще-то, больше чем любой из нас, заслужила, чтобы жить в своем доме, в покое, сытости и почете. А не метаться на старости лет в поисках угла, как неприкаянная нищенка.
- Хватит ей, жировать! Она откажется от наследства в мою пользу. Так, ведь, сестрица! Пожила хорошо, дай другим!
- Мадам Аксинья! Вот это самооценка: «Люблю себя, любимую! Не как не могу себя забыть!». Да Евдоким и Евдокия этот дом строили с нуля, сами! Вашего здесь ничего нет. Вы, мадам, даже гвоздь на крышу не положили. Никогда и ничем не помогли сестре. Появились на полминуты и то, ради того, чтобы дочку сестре подбросить. Нет бы сестре «спасибо» сказать, что твою дочь, как свое дитя растила – в любви и заботе….
- Подумаешь! Мать – героиня!
- А ты возьми и подумай! Головой для разнообразия, а не тем местом, каким привыкла!
-Да эта твоя Дунька ни дня не работала….
- Да, она не работала на производстве. Дом вела. Детей растила. «Не работала», говоришь. Да мама Дуня пахала без выходных и праздников. Евдоким работал очень много и очень славно, много достиг. А Евдокия практически одна и детей смотрела, и убирала, и готовила. Попробуй приготовить на пятнадцать ртов. И не на праздник раз в десять лет, а три раза в день, изо дня в день, из недели в неделю. А постирать на толпу? А еще и огород, и покупки.
- Уработалась твоя Дунька! Девчонки, чуть ходить научились, уже работали. И готовили все чуть ли не с шести лет, и шили с пяти, а летом из огорода не вылазили….
- Это ты, затетеха, сейчас маме Дуне в упрек? Ты же своих Ксюшеньку, и особенно Витеньку работой не мучила. Это ничего, что выросли два бытовых инвалида. Ксюшеньке под полтинник, а она до сих пор плиту от тумбочки не отличает. Хороша казачка! Даже стесняюсь просить, кто будет стирать на «справную казачку» и ее отпрыска, когда Аксинья Мелехова отбудет разбираться со своими покойными мужьями. А у твоей сестрицы, что парни, что девочки к работе приучены. И даже те, что далеко от дома упорхнули, не пропали.
- Прямо таки не пропали! Мои тоже не пропали. Витьку-то ты, демон корейский, на лесоповал спровадил. Бедный мальчик аж десять лет ни за что. Добро бы была принцессе-королевна! Делай добро людям! Пригрели нищнеку безродную. И вот она – благодарность!
- Тебя бы саму так пригрели! Запомните, девочки! Катерина – не собака. Поднимать свои корявые ручонки на нее ни Витюлек, ни вы обе право не имеете. Еще не известно, кто кого подобрал! «Принцесса-королевна» на такое сокровище не польститься даже в голодный год за мешок риса и ведро креветок…
- Так не убил же он эту Катьку, а его на целых десять лет!
- Я бы так на все двадцать его законопатил! Да не убил, чудом. Живучая девчонка оказалась. Мальчишка заикается от отцовской «ласки»!
- Витенька у нас настоящий мужик. Не то, что ты – олень и покаблучник! Нечего к моей Ксюше цепляться. Любку свою исповедуй!
- Да кто бы сомневался! Любу нечего исповедовать, она у меня и так женщина порядочная, в отличие от некоторых. И работает на совесть. А не как некоторые, которые легкий хлеб ищут. О том лишь и печаль, как бы свою гузку повыгоднее пристроить. А уж Виктор Сергеевич – ветеран труда, износился на работе! До лесоповала цельных полгода трудился, не покладая стакана и, не просыхая…. Да и там десять лет при кухне ошивался! Стесняюсь спросить, печень не надорвал?
- А что, вырвешь и съешь?
- Твою печень, Витюлек? Даже не знаю, кто на такой деликатес позарится! Это ж как нужно оголодать! Я достаточно зарабатываю, чтобы нормально питаться.
- Витьку не трожь, кумихо проклятый!
- Да такое г… субстанцию только поганой лопатой трогать. Вы две клушки одного Витеньку в обик человеческий привести не можете…. А ведь он сразу паскудой не родился…. Сразу скотом никто не рождается….
- Дурная наследственность….
- Не надо за наследственность. У вас один пацан на руках. А у Евдокии восемь своих да пять приемных. И все они людьми выросли. Какая наследственность у Николая лучше не вспоминать на ночь. Особенно, кем была его биологическая мамаша. А он – человек! Звезд, может быть, с неба и не хватает. Но живет по совести. С женой живет, детей растит, на инженера выучился и работает…. А Вы мадам. Кого вырастили? Или напомнить, что Витюлек видел, пока рос, какие разговоры слышал? Какие выводы делал?
- Демон он и в Африке демон! Попрекать несчастную бабу ее прошлыми ошибками.
- Знаешь что! Да любись ты хоть с чертом на здоровье…
- С четом у нас как раз Любка женихается…
- Не важно! Любись ты хоть с чертом, обижать Евдокию Афанасьевну не позволю никому. Тоже мне – зерцало христианских добродетелей. Я про дочь молчу. Высочайшее отношение к сестре. В доме горе. А «любящая сестра» только тем и озабочена, как бы у вдовы домик отжать. Можно подумать, она будет этот сад обихаживать…
- Да нужен мне твой сад! Продам я эту халупку с участком. Витенке квартирку справим, какую-никакую. Все его друзья…
- Витенька когда у нас работать собирается, милые дамы? Или Вы его намерены кормить до седой бороды? И отмазывать дитятю от милиции?
- Знаешь ты, кумихо! Витенька не тебе чета, и твоему пащенку! Он у нас вольный художник…
- От слова «худо»! Эй, Виктор, как тебя по батюшке?
- Виктор Сергеевич Репнин, будто Вы, дядюшка, не знаете!
- Очаровательно! Тебя, Виктор Сергеевич, ничего не смущает? Ты сидишь на поминках святого человека, своего родственника!. И безмятежно созерцаешь. Твои мать и бабушка, ради тебя, пытаются выставить Евдокию из собственного дома.
- Мне-то что. Это их бабские склоки. Хорошо устроился, демон-лис! И детки все при квартирах: что Волька этот косогазый, что Кира-зараза. Вот и Юльке с Алешкой логово готовите. А я…
- А ты, Витюлек, надо полагать, живешь в рабочей общаге с женой и детьми?
- Это низко, дядя Костя! Попрекать человека тем, что у него не сложилось.
- В мыслях не было, дитятко! Не поведёшь ли всем сию печальную историю. Почему у вас с Катериной не сложилось?
- А чего там «поведать»? Мещанка она оказалась! То ей дверь почини, то лампочку вкрути, то мусор вынеси…
- А ты в этом доме не живешь, и ванной, естественно, не пользуешься: «По полу я хаживал, а почему он чистый – не спрашивал!». И ничего, что женщина и работала за двоих, и дома готовила, убирала, обстирывала, и ребенком занималась. Ладно, это все лишь бытовые мелочи. Расскажи, возвышенный ты наш, как ты пил запоями по месяцу, вещи из дома пропивал, как жену и сына лупил смертным боем. Игрушку сына пропивать понес! Витюлек, это уже край! Днище! Как девиц легкого поведения на супружеское ложе укладывал и хвастался этим. А маманя и бабуля тебя покрывали. И не тебя, а Катерину во всем винили. В том, что пил, и в том, что гулял виноват, конечно же, не взрослый половозрелый кобель, а плохая Екатерина. До сих пор умиляюсь!
- А кто ее научил сковородой мне отвечать?
- Строго говоря, не я, а Люсия Родригес-Нагумо-Кумихова. Я бы Катерине объяснил, что твой толоконный лоб сковородкой не пробить. Ломом железным надо было. Чтобы проняло…
-Если бабе мужик изменяет, значит, она сама виновата!
- Виноват всегда тот, кто нарушил клятву! Не соперница- разлучника. Она-то Катерине как раз ничего и не обещала. Обещал ей ты! И ты виноват…. Удивляюсь, что она так долго терпела твои издевательства. Наивно верила, видимо, что ты одумаешься. До сих пор ее затравленый взгляд перед глазами. Умница, красавица, работящая девчонка смотрит затравленным зверьком. Как сдержался и по стенке не размазал – спасибо мастеру Гондалю!
Виктор тоже вспомнил. Лицо его побогровело. Общее собрание сотрудников театра было для Репнина серьезным потрясением. Оказывается, что гонять в хвост и гриву Милку Караченцову он права не имел. И ничего, что до премьеры осталось три дня, а господин-товарищ художник: « Лежат в своем нумере неподъемные». Вспомнили ему и прогулы и хамство, и месячные запои… В общем, театр отказался от его услуг. Но это было только началом неприятностей.
Такого унижения, как на суде, он еще не испытывал. Напрасно мать и бабка Аксинья наперебой кричали, какой н прекрасный семьянин:
- Ну, подумаешь, сткунул бабу по пьяни! Дело-то житейское!
Но судья Иванова почему-то истязание женщины и ребенка «житейским делом» не считала. Ни по пьяни, ни на трезвую голову. А потому поверила не двум кликушам. А совсем другим свидетелям. В том числе судмедэксперту Хэйсуке Тодо, снимавшему побои. Который едва сдержался, чтобы не удавить подонка собственными руками. Валентине Петровне, проводившей полное обследование женщины и выявившей серьезные последствия – невроз, язва желудка, травмы печени, почек и селезенки. Невропатологу Галине Семеновне, выявившей последствия многочисленных черепно-мозговых травм. На теле Екатерины буквально место живого не было. Так что развод был для Виктора довольно неприятным. Мало того, бывшего мужа выселили из квартиры. И поселили в местах нестоль отдаленных лет эдак на десяток.
Виктор возненавидел эльфа всей душой, но понимал, что руки его слишкм коротки.
- Вот оно как! Слепцы! Русского мужика гнобят…
- Успокойся, болезный. Ты и не русский, и не мужик. Евдоким – это русский мужик!
-Был…
- Почему был? Он и сейчас есть. В своих детях и внуках живет Евдоким. Справедливым, заботливым, любящим отцом, добрым дедушкой. А ты лишь жалкое подобие мужика! Ты даже своему сыну отцом стать не сумел….
- Из-за тебя!
- Из-за себя! Что-то ты о мальчишке не особо заботился…. Лупить смертным боем – это не забота и не воспитание. Это издевательство.
- Я художник! Мне нужно вдохновенье. Из-за Вас, дядюшка, я оказался в полной….
- Бездельник ты, а не художник! Нечего оправдывать свое скотство «тонкой душевной организацией»! Бить жену, и тем более ребенка – это скотство. Изменять жене, при этом пользоваться созданным ею домашним уютом, – скотство. Лежать на диване, когда жена вкалывает на двух работах, деньги, не тобой заработанные, пропивать – скотство. Вел себя с женщиной, как скотина, и получил по заслугам. Ко мне какие претензии?
- Ты меня упек, демон остроухий! Из-за бабы…
- Не из-за бабы, а по причине твоего скудоумия, вследствие злоупотребления разными веселящим жидкостями, трусости и дурного воспитания.
- С чего это я трус?
- А с того! Слабо со мной подраться.
- Дядя Костя, я что – полный идиот? А то я не знаю, как ты хунхузов возле Стеклянной Фанзы на запчасти разобрал. Нема дурных…
- Понятно, Катерину и Славку лупить удобно – сдачи не дадут…. Я рад, что закон теперь не принуждает женщин терпеть скотское поведение. Катя и с ребенком вышла замуж за нормального человека, который ее ценит и уважает. Да ты просто паскуда, который хочет в рай на чужом горбу въехать.
- А ты, Костя, сам виноват. Не мог свою невестку Люську приструнить. Выкинула из театра такого специалиста….
- Во-первых, Люсия взрослый самостоятельный человек. И на каком основании я должен ее «приструнить»? И указывать то, что не входит в мою компетенцию, я не в праве. Во- вторых, она выкинула не в одно лицо, это было решение трудового коллектива. Да, Витенька, чтобы ты знал! Искусство – это тоже труд. Это не легкий хлеб для любителей халявы. Чтобы создать спектакль – нужно пять процентов таланта, полпроцента удачи, пол процента вдохновения. Остальное, Витюлек – это труд.
- Конечно, хорошо иметь чекистский блат.
- Тебе, Витька! - вклинилась в разговор бойкая Танька (сестра Любы) – никакой блат не поможет! Знаешь, братец! Даже сам, ныне покойный, товарищ Дзержинский не сделает «ножку маленькой, а душу - большой».
- И ты, притащился сюда, – встрял Филя, Танькин муж. – С единственной целью, чтобы мать и бабка решили за тебя взрослого здорового мужика квартирный вопрос.
- А потому что я из-за дяди Кости, вернее, из-за Валерки остался без работы!
- Стесняюсь спросить, сударь, – опять встрял Кан чи. – Вы где проживаете? На Стекляной Фанзе? Или на Тиргровом ручье? Хабаровск город развивающийся. Только театров новых строятся два – Театр Юного Зрителя, и Театр Оперетты. А как война закончится, такое начнется. Не вышло из тебя театрального художника – иди в кинотеатре афиши рисуй, В дом культуры, в школу учителем рисования. В конце концов, и улицу мести кто-то должен. Всякий труд почетен, если на пользу людям.
- И это мне говорит корейский демон кумихо!
- Да уж лучше такой кумихо, как Костя, – встрял Николай (братец Любы), – чем такие православные! Да Костя и Волька больше люди, чем Вы трое. Не он затеял дележку наследства, причем там, где ему ничего не светит.
- Нет, вы поглядите на этого выродка! – не выдержала Иришка (еще одна Любина сестра). – Идет война. Нашего отца убили. Мать плачет. Ни слова сочувствия вдове, ни доброго слова об усопшем. Да его заслуги перечислять недели не хватит. И где бы мы все были, если бы не он. И не мама Дуня…
- Парочка блаженных! Евдоким и Евдокия! Два дурочка! И детей таких же воспитали! Это ж надо – в пользу Любки от наследства отказались.
- Знаешь что, недоразумение богов! – вклинился Су Джон, до этого просто не одобрительно молчавший. – На таких вот «дураках» мир держится. Может быть, нас потом только потому и вспомнят, что мы все жили в одно время с ними. Что нам повезло соприкоснуться с истинным величием человеческого духа, испить из благодатного источника. Увидеть настоящего человека. А ты, идиота кусок! Ты что собой представляешь, чтобы так поносить Евдокию и покойного Евдокима? Ты сидеть за одним столом с этой святой женщиной, и того не достоин! Не то, что рот раскрывать в ее присутствии. Сядь и молчи, срамник! А лучше вообще исчезни!
- Вот не надо, дядя, мне рот затыкать – расходился Витя – Вы здесь никто! Такой же приблуда, как дядя Костя.
Константин, который из последних сил сдерживал эмоции, взглянул на Витеньку, и тот со страхом умолк. Карие глаза Константина стали ярко-зелеными, ногти на руках удлинились. И голос… Эльф схватил Виктора за шиворот, и, как нашкодившего кошака, и довольно грубо выволок во двор:
- Витька, ты уже все сказал. Проваливай отсюда, скотина. И только попробуй маму Дуню чем побеспокоить: следствия не будет, суда не будет, могилы не будет! Ты понял, утырок!
Су Джон мелонхолично заметил:
- И вам, сударыни, не следует здесь более задерживаться.
Аксинья и Ксения, надменно поднялись и покинули дом Евдокии:
- Вы у меня еще попляшете! Все равно по-моему будет.
- Знаете что, Аксинья! Не будет по-твоему. Никогда! Маму Дуню обижать не позволю никому, а уж тем более вашей паскудной троице. За нее порву любого, и скажу, что так и было. И не я один! Колька тоже кулаком приложит – мало не покажеться. Люба вас терпела только потому, что родственники. А теперь свои паскудством вы сами отреклись от семьи. Так будьте живы и здоровы! И чтобы духу вашего здесь не было!
-Дунька! Я на похороны к тебе не приду, ни на похороны, ни на поминки.
- Мадам! Соблаговолите со своей группой поддержки покинуть помещение. Вы свой истинный облик показали, в душу всем, и в первую очередь, вдовой сестре нагадили, на могилу Евдокима смачно харкнули. Вы сделали все, что смогли. Живите с этим, если сможете. Евдокия-то вас простит, она зла держать не умеет. А вы сами себя просите? Прошу на выход! С этого момета вы трое - посторонние. И здесь более вам троим не место!
Костомаров промолчал. Минуту спустя выдавил:
- Не зря Семен Малина назвал ее контрой недобитой.
- Знаете, я Аксинью пощадил только потому, что она биологическая мать моей Любы. Похоже, мне везет на брошенных дочерей. Еуль мать бросила, отбыв на поиски прекрасного принца. Ей все равно, что дочь погибла. Аксинья того же поля ягода. Знаете, я благодарен Евдокии, что у Любы была мама. Которая и научила ее любить. Евдокия ее мать. Аксинья же всего лишь, как говорит Сайто, донор биологического материала. И сурогатная родительница. Потому, Антон Андреевич, хоть расстреляйте, но никакого раскаяния не ощущаю!