Палата номер жесть

Палата номер жесть

Так случилось, что в очередной раз – третий раз в жизни, я попал в больницу. До этого дважды меня штопали. Так, по пустякам, но второй раз с последствиями не очень приятными. В этот раз нашли в неприличном месте полип – слово довольно противное, одно утешение, что у Пастернака было то же самое. В общем – болезнь поэтов. Это я так решил для самоутешения, ну и в какой-то степени для самоутверждения. В конце концов, пусть знают, чем болеют большие поэты.
Кстати, кораллы – это те же полипы. Прочитал на каком-то сайте. Хорошо, что мы с сыном побывали на Красном море гораздо раньше, когда я этого еще не знал. Просто было фантастически красиво. Пожалуй, я соглашусь с тем, что огромное количество информации человеку ни к чему, особенно тому, кто занимается поэзией. Возникают ненужные ассоциации. Хотя тут же приходит на ум: О, если б знали из какого сора растут цветы, не ведая стыда…
Попал я к врачу, заведующему отделением, через своего знакомого нейрохирурга. Мы живем с ним в одном доме, а наши сыновья дружили в детстве. Так вот, прихожу я к знакомому знакомого. Оказался крайне неприятный тип, с налётом армейского хамства. Других вариантов у меня не было. Ладно, думаю, в качестве писательского опыта понаблюдаю. Холодно, без эмоций, хотя для меня это довольно трудно. Позднее, мой знакомый нейрохирург так отреагировал на это: ,,Ну что ты хочешь, чем врач занимается, такой он и человек”. То есть, если задницами занимается, то и человек – говно. Не люблю это слово с детства, но в данном случае смягчать не хочется. Для меня вообще загадка – как человек добровольно выбирает эту профессию, и как можно, будучи врачом, не быть циником. Наверное, я им, то есть врачам, сочувствую. Я рассуждаю так: между пациентом и врачом обязательно должно быть сочувствие и если его нет со стороны врача, значит оно должно быть со стороны пациента. Сочувствие – это то, что человеку больше всего необходимо. Один берёт на себя часть боли, или часть вины другого. И тот, кому сочувствуют, уже не так одинок. Хотя есть люди, которые в сочувствии не нуждаются. Наверное, до определённого момента.
Через какое-то время я оказался в больнице. Стою в очереди в приёмном покое. Две женщины оформляют документы. Одна молодая, вторая постарше. Обе вполне доброжелательны. Куча каких-то бумажек, которые заполняются от руки. Наконец моя очередь. За мной никого. Молодая женщина весело кричит: Кто ещё хочет в больницу?! Подходите!... Никто не хочет? – разыгрывает удивление. Желающих больше нет. Я улыбаюсь. У меня тоже нет желания, но вроде как надо.
В палате нас четверо. Один уже выписывается. Олег – около 50 лет, бывший военный летчик. С сорока лет на пенсии. Получает 18 тысяч. Работает. Очень общительный товарищ. Речь пестрит матюжками., но матерится не зло. У него ноутбук. Смотрим сериал из жизни уголовного розыска. В главной роли Яковлева. Мне не интересно. Палата на пять коек. Кровати – из глубины прошлого века. Матрацы из такого твердого материала, что их можно использовать в качестве наковальни. Одеяла не стирались давно. Во всяком случае, на памяти сестричек, которые здесь работают, этого не случалось. Простыни постираны, но с многочисленными следами предыдущих отдыхающих. Полотенец, мыла, посуды, туалетной бумаги нет. Окна старые. Продуваются. Из четырех светильников лампочки есть только в двух. Туалет общий на этаже. Там вообще нет света, что создаёт ночью определённые проблемы. Душа нет. Говорят, что где-то есть ванна. Кто-то её даже видел, говорит что она ржавая. Везде запахи, к которым трудно привыкнуть. Единственное спасение – хронический насморк. Таблеток не дают. Иногда сестры заходят и спрашивают: ,,Укольчик никто не хочет?” Желающих мало. По утрам проверяют температуру, но градусники почему-то стабильно показывают у всех 35,6. Даже сёстры удивляются. Питание – это отдельная песня. В основном каша без соли и сахара. В обед в неё добавляют кости неизвестного животного. Мясо с них кто-то заранее обгладывает, и кости подаются в хорошо отполированном виде. Суп – та же каша, разбавленная водой. Еду приносят в ведрах, которые давно просятся в утиль. Чай узнаётся только по надписи на чайнике, но кашу съесть без чая не получается. Как говорит мой сосед Алик: ,,Без чая не протолкнуть”. В столовой только четыре стула, поэтому иногда приходится кушать стоя, или ждать очереди. Благо, что месторасположение болячек не всем позволяет сидеть. Я не сразу сориентировался и усиленно предлагал свой стул стоящим женщинам, но те отталкивали стул, бросая на меня при этом укоризненные взгляды. Хорошо, что есть буфет, и кое-что можно купить там. Ещё лучше, когда есть те, кто может о тебе позаботиться. Невольно напрашиваются вопросы: Где мы? Кто мы? В какое время живём? Ну, и традиционные риторические, сугубо русские: Кто виноват? и Что делать? Меня здесь не забывают, поэтому особых неудобств я не ощущаю.
В углу палаты маленький холодильник. От названия то ли ,,Ока’’, то ли
,, Океан” остались только первые две буквы: ОК. Забавляюсь. – О кей, очень клёвый, охренительно-китчевый, обворожительно-куртуазный, оху…но-компактный. Сказать, что он старый – значит ничего не сказать. Из белого он превратился в грязно-серый. Когда он включается, то звук напоминает звук пулемёта,, Максим” в разгаре боя чапаевской дивизии, отбивающей ,,психическую” атаку офицерского полка, в котором кстати половина состава не была даже вооружена. Кажется, что вот сейчас появится голова Анки-пулемётчицы, которая прокричит: Ну что, гады, получили? Мы лежим смирно. Всех нас тут зацепило, но все живы. Умирать в таких условиях просто смешно и стыдно. Впрочем обидно и за тех офицеров, которые полегли от рук персонажа будущих анекдотов. Румяная Анка в телогрейке от безымянного Кутюрье ткацкой фабрики,, Большевичка” никак не ассоциируется с бледной, удручённой ревматизмом и тяжёлой обязанностью, да ещё и с нелепой косой, многократно описанной теми, кто её видел, Смертью. И зачем Смерти коса? Ну подойди ты без пафоса и без этого театрального реквизита. Скажи просто: Пора, мой друг, пора! Ведь неплохо это прозвучало у Александра Сергеевича. Так ведь нет. Серьёзное дело превращает в фарс. Пытается испугать и так напуганного до смерти человека.
Самый младший в палате Ваня. Он глухонемой. Сначала я принял его за девушку. Похож. Лицо, волосы. Походка. У него очень хорошая улыбка. В столовой не питается. Родители хорошо о нём заботятся. Постоянно что-то ест и кормит из окна голубей. Наблюдая за голубями, издаёт звуки, напоминающие смех, и улыбается своей неотразимой и несколько женственной улыбкой. Сосед слева, Алик – электрик из жилконторы. Простой мужик. Бывший работяга. Сейчас особо не напрягается. Ещё один, Паша, появился ближе к вечеру. Живёт недалеко, поэтому приходит только на процедуры. Закончил юридически-финансовый институт, но работает не по специальности. Очень энергичный и позитивно-настроенный молодой человек. Сюда попал с рваной раной. Я не стал узнавать подробности. Все уже хорошо разбираются в больничных делах. Я, хоть и старше всех, но чувствую себя неопытным ,,юзером”. На следующий день палата пополняется новым клиентом. Николай – ровесник Паши. Постоянно звонит по телефону. При разговорах противненько так посмеивается: хе-хе-хе. Работает менеджером. Ночью во сне нечленораздельно что-то говорит со своим характерным смешком.
Под утро становится довольно холодно. Все ворочаются. Отогревают бока. Длины одеяла не хватает, чтобы всё укрыть. Либо пятки в холоде, либо уши. Я выбираю уши. Ноги в тепле – голова в холоде. Помнится, что мои дети закалялись по другому принципу: голова в тепле – ноги в холоде.
Наш лечащий врач – женщина, на вид лет пятидесяти с плюсом. В отличии от того, кто меня первоначально принял, со мной на вы и без хамства. Это радует. Сразу же предупредила о возможных осложнениях после операции.
Врач(очень уверенно)
– Может быть кровотечение, или дырка в кишечнике.
Я (озадачено)
– И часто у вас такое бывает?
Врач(решительно ставит точку)
– Не часто, но бывает.
Потом смотрит мои бумажки и объявляет:
– У вас нет группы крови.
– Есть у меня группа крови, – возражаю я, – у меня даже в паспорте записано.
– Нет, – не соглашается она, – нужно будет сдать анализ.
Понимаю, что возражать бесполезно. Надо так надо. Пребывание моё здесь затягивается.
За окном глубокая осень. Летом я практически не болею, а если и бывают проблемы, то довольно быстро с ними справляюсь. Летом я еду к своим детям, которые эмигрировали в Германию. Путешествую по миру, и при этом всё острее чувствую необходимость дома, куда хочется возвращаться и где тебя всегда ждут. Пока этого дома нет. Когда-то был, хотя мои дети ставят это под сомнение, чем меня чрезвычайно огорчают. Память иногда играет с нами, и мы начинаем переписывать прошлое. У меня два гражданства, но мне не нравится выражение ,,гражданин мира”. Не хочется быть частичкой чего-либо. Пусть лучше мир будет частью тебя. Когда попадаю в сложные ситуации, каждый раз даю себе обещание, что начну относиться к жизни по-новому: ценить каждый день, проживать его, а не пережидать, просто радоваться и не поддаваться пессимизму. Это всё так по-детски. Не получается поменять привычный ход вещей кардинально. Хотя какие-то изменения всё-таки происходят. Я всё менее серьёзно отношусь к разным житейским обстоятельствам, без особых рефлексий, чем раньше всегда страдал. Стараюсь скользить через и над. Но при этом всё труднее фиксироваться на хорошем, замедлять время, погружаться в творческое состояние. Говорят, что болезни – во многом проявление внутренней дисгармонии. Очень трудно быть гармоничным в дисгармоничном мире. Говорят о богооставленности человека. Но ещё страшней, когда человек оставлен другим человеком. Вот тут-то он и начинает сыпаться и спасти его может только любовь к красоте, которая неуничтожима, пока существует жизнь. Говорю банальности, а всё потому, что на них держится мир. Оригинальные и парадоксальные мысли со временем либо в свою очередь становятся банальностями, либо они антигуманны и способствуют разрушению человека и мира, в котором он живёт.
Я отвлёкся и, похоже, нарушил стиль повествования. Вернёмся в палату. Третий день. С утра погода была хмурая. В обед сделали мне операцию по удалению… скажем так: коралла. О! Совсем по-другому звучит. Прошёл в палату, а за окном уже солнце и вызывающе-голубое небо. А разве вы не заказывали? Спрашиваю врача: Когда выпишете? В ответ лаконичное: ,,Не сейчас”. Я согласен на час, следующий за сейчасом, но докторша уже удивляет своей лаконичностью других выздоравливающих. Паша после очередного неудачного общения с ней просит по телефону друзей принести ему автомат. Все мы здесь случайно встретились и через какое-то время уже не узнаем друг друга при встрече. Да и не то это место, которое нужно помнить. Останутся какие-то детали. Может быть чья-то улыбка и доброе слово. А оно, как замечательно произносили героини Дорониной и Чуриковой в фильме ,,Старшая сестра”, и кошке приятно. На этой примиряющей ноте позвольте закончить рассказ, и спасибо Антону Павловичу за название.