1. И снова Рим!

Если и можно куда-нибудь поехать после Венеции, то разве что на отдых. К примеру, на Сицилию, на Капри, либо на побережье Одиссея, живописные скалы которого помнят не только легендарного героя, но видели богов и великанов, слышали чарующие песни сирен и пронзительные рожки фавнов.
У Италии, безусловно, есть ещё чем удивить вас, только вряд ли вы сами в состоянии будете воспринимать окружающее, поскольку не всегда чувство способно переводить во впечатления то, что находит вокруг себя разум. У любого человека существует некий предел, за которым он уже перестаёт удивляться. И я здесь, разумеется, не исключение.
В таком странном состоянии стороннего безразличного наблюдателя я и возвращался из Венеции в Рим. У меня непостижимым образом исчезла внутренняя речь, которая неизменно сопровождает любого бодрствующего человека. За окнами железнодорожного вокзала так же, как и вчера всё было погружено в феерию солнечного света, и вода Большого канала по-прежнему переливалась всеми оттенками жёлтого и голубого. Только всё то, что оставалось снаружи: катера, гондолы, переплетения стен и этажей с выступающими из них прямоугольными объёмами башен, казались отделёнными от меня не оконным стеклом, а чем-то более существенным, ибо вся эта пронизанная солнцем картинка лишь фиксировалась зрением, но не получала никакого внутреннего комментария. И было почти безразлично, что непостижимая и прекрасная Венеция уже встречала иных гостей, забыв про меня, не вспоминая больше о том, с каким восхищением я смотрел в её волшебные глаза, наполненные цветными миражами и вековыми тайнами.
Возможно, это и есть пресловутый синдром Стендаля, преследующий всех путешествующих по Италии. Слава Богу, что проявился он у меня ровно также как и у французского классика – в апатии, потере внимания, безразличии к происходящему и неспособности сосредоточиться.
Поэтому я с большим трудом нашел свой поезд и сел в вагон. Хорошо, что моими соседями оказались совсем юные американки, которые воспринимали меня просто как несвободное место, чем избавили от необходимости вести с ними вежливую беседу. Я смотрел на мелькающие рощицы, поля и виноградники и чувствовал, что вот так, неизвестно по чьей воле мне удалось прожить ещё одну жизнь, странную и необъяснимую, но оттого не менее осязаемую, полную необычных впечатлений, берущую своё начало где-то на заре цивилизации и простирающуюся до тех потаённых рубежей, где будущее смыкается с настоящим, прорастая в нём и чудесным образом реализуясь.