МУЗЫКАНТЫ

МУЗЫКАНТЫ
Шёл 1948 год. Послевоенное время. Те, кто родился в те года, в полную силу испытали то, что теперешнему поколению неведомо.
В школу мы ходили за несколько километров через лес. Тропинка виляла между сосен и кустов. Всегда ходили небольшой группой, девчонки и ребята шли отдельно друг от друга. У каждого на боку висела сумка, сшитая матерями, вечно запачканная чернилами из той самой чернильницы, что считалась «непроливайкой». Стеклянная, с конусом во внутрь. Ручка деревянная с пером из метала. Звали мы эти перья «Звёздочка» или «Рондо». Это перо с выбитой на нём звезде, а «рондо» - это особый утолщённый конец пера. В сумке лежали две – три книги, не так, как теперь. Тетрадь, если она была, а если не было, то свёрнутая несколько раз газета. Но самое дорогое, что лежало в сумке: это кусок ржаного хлеба, два – три вареных картофеля, яйцо, если у кого были куры, ну и кусочек сахара. Классы были совмещёнными, три класса: первый, второй и третий. Доска так же была разделена на три части, для каждого класса. Но сидя на уроке, думали не об учебе, а о том, как успеть съесть то, что лежало в сумке. Были и такие ребята, у которых этого не было. Приходилось делиться, но воровства не было. Меняли на что-нибудь, друг у друга. Однажды, когда мы проходили мимо отвалов из камня, который вывозили из карьеров, мы увидели, что один из отвалов огораживают колючей проволокой. Вскоре отвал был полностью огорожен. Были и ворота тоже из колючей проволоки. Наша тропинка проходила, как раз возле этого отвала. По долгу смотрели мы, как раскручивают проволоку и натягивают на столбы. Через несколько дней мы увидели, что там за колючей проволокой, стоит машина. Её тогда называли «полуторка». Вот, в эту полуторку грузят камень люди, одетые в тёмно серые френчи и фуражки с длинным козырьком. Кто-то из нас крикнул – немцы! Мы пацаны того времени слышали от старших и учителей о зверствах, которые чинили немцы в войну. Знали и о Зое Космодемьянской. Мы были поражены, увидев пленных так близко. Наверху этого отвала, ходил взад – вперёд часовой с винтовкой. Только когда увидели часового, мы осмелились подойти ближе к колючей проволоке, не спуская глаз с работающих немцев. Их было пять человек. Часовой поглядывал на нас, но не отгонял от проволочного заграждения. Немцы продолжали кидать камни в кузов машины, не обращая на нас никакого внимания. Но, вдруг один из них, перестал кидать, и показав рукой на нас, начал что-то говорить своим друзьям. Один из них, пошёл в нашу сторону, громко крикнув: - Киндер! Киндер! Эссен! Эссен! Мы от страха бросились бежать. Не понимая, что он от нас хотел. Он остановился и тоже громко крикнул: - Куша! Куша! Но мы бежали, не в силах оглянуться. Только потом мы поняли, что он просил у нас кушать. В этот день у нас только и разговоров было, что об этой встрече с немцами. Мы спорили между собой о том, что эти пленные ничего плохого нам не могут сделать, и видимо они хотят, есть, раз он кричал – Кушать! Рассказав родителям об этом, мы поняли, что они знают об этих немцах и успокоили нас. Но наше мальчишеское любопытство, перебороло страх, и на другой день, тайком от родителей, утром за завтраком, каждый положил лишнюю картофелину или кусок хлеба в сумку. Мы видели, что это такие же люди. У них есть руки, ноги, голова. Но нам хотелось, поближе посмотреть на них. Одним словом - пацаны. В этот день мы шли очень осторожно, словно боялись спугнуть, толи немцев, то ли самих себя. Ещё издалека, мы увидели, что они работают. Часовой так же прохаживался по отвалу. Мы осторожно подошли к проволочному заграждению и стали смотреть на немцев. В этот раз, видимо, тот же самый немец, что-то крикнул часовому, объясняя ему, махая руками, показывая в нашу сторону. Часовой махнул рукой и сел на большой камень, положив винтовку на колени. Немец пошёл к нам. Мы пугливо стали отходить от проволоки, но он улыбался и всё время повторял: - Киндер, киндер, гуд, гуд. Их ест фрейне, друг значит он нам. Это уже потом я стал знать значение этих слов. Мы успокоились, и снова подошли. Немец стал нам показывать маленькое зеркальце и складывающуюся расчёску. Разинув рты, смотрели мы на это чудо. Совсем забыв, что перед нами страшный враг – фашист. Показывая всё это, он не переставал повторять: - Куша, куша. Мы догадались и стали торопливо доставать из сумок свои продуктовые запасы, и протягивать сквозь колючую проволоку. Он с жадностью стал хватать картошку и хлеб. Но потом, он что – то крикнул тем, кто был у машины и они так же пошли к нам. Часовой даже не среагировал на это и продолжал сидеть на камне. Подошли остальные, улыбаясь и наперебой повторяя: - Данке, данке шон, гуд, киндер. Они стали брать у нас то, что мы им вытаскивали из своих мешков. В свою очередь они стали протягивать нам сквозь проволоку разные штучки: складной ножик, зеркальце, губную гармошку, расчёски. Для нас пацанов того времени, это было, что драгоценный клад. И мы тут же стали разглядывать всё данное нам, и нашей радости не было конца. Пленные же, кто сразу ел, то, что мы дали, кто клал в карманы. Когда закончились продукты, мы и не подумали уходить. Стояли и смотрели. Пленные подумали, очевидно, что, то, что они дали нам, этого мало. Посовещавшись между собой, на своём непонятном нам языке, они встали в шеренгу. Потом, приложив пальцы к губам, стали пробовать издавать звуки. И вот над лесом, над отвалом, полилась музыка. Мы стояли как завороженные. Одна мелодия сменялась другой. Мы, мальчишки тех лет, слышали эту музыку на патефонных пластинках. Но, чтобы так, в живую, никогда. Так заслушались, что забыли о том, что надо идти в школу. Часовой, который всё время сидел на камне, стал делать движения в такт музыке. Но потом, видимо, опомнившись, для чего он тут, что-то крикнул музыкантам, и те послушно пошли к машине продолжать свою работу, на ходу жуя картошку и хлеб. Опомнившись, мы бегом бросились в школу, с нетерпением рассказать об увиденном и услышанном. В школе все завидовали нам, потому что у нас были такие вещички, о которых каждый мечтал. Нас посчитали счастливчиками. На другой день, уже чуть ли не вся школа была у этой колючей проволоки. Но военнопленных там не было. И только ветер открывал, и закрывал ворота, издавая печальный скрип. Больше мы военнопленных немцев не видели у каменного отвала. Но та музыка, надолго осталась в моей памяти.