Дым к потолку тянулся, окна были завешены.
Три женщины в комнате были моей, три женщины,
с хризолитово-зелёными глазами в прожилках,
с голубыми венами на тонких запястьях,
и ложились на подоконник кружевные снежинки,
и тишина в моём доме становилась частью
бесконечной тишины – той, в которой становишься маленьким,
тишины неживого поля, чернеющего провала.
Первая женщина была одета в пальто и валенки,
прятала руки под пуховым платком и часто вздыхала.
Всё пройдёт, говорила она, всё пройдет, хорошая,
и была она моя тоска, и боль моя, и моё прошлое.
Ветер выл, и звенело на кухне что-то в посуде.
У второй была синяя длинная юбка и полные груди,
сидела за столом, рисовала паровоз на салфетке,
и на плече у неё сидела цветная птица,
и вторая поставила мне незримую метку
против сердца, ту, что вовеки не растворится.
И были веки у нее тяжёлые, как у ящера,
и была она моя неизвестность, моё настоящее.
Забирался в мой дом через щели холод осенний,
третья была маленькая девочка с рогами оленя,
с крыльями дракона и сияющим взглядом,
были теплы у неё ладони и ступни босы,
и она взяла меня за руку, и стала рядом,
И она мне сказала: «Ничего не бойся».
И передо мною стала серебряная дорога,
звёздная дорога, уходящая через холод,
через темноту и сквозь бесконечно много
чёрных камней – в светлый небесный город.
И он сиял мне и ждал меня, и дорога текла живая,
и был он, как будущее, неведом и непознаваем.